Часть VI

 

НА КРАЮ ПРОПАСТИ

 

Глава 18

 

«ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ» (ноябрь 1938 – март 1939 г.)

 

3

 

1939 год начинался для Гитлера более чем удачно. 1 января Муссолини решился наконец принять немецкое предложение о превращении антикоминтерновского пакта из пропагандистской ширмы в подлинный военный союз. Причина, по словам Чиано, состояла в том, что Муссолини пришел к выводу о неизбежности войны с Западом.

В новогоднем обращении к немецкому народу Гитлер объявил, что германское правительство желает лишь одного: «добиться в предстоящем году успехов в умиротворении мира по-немецки». Следующим шагом в этой программе «умиротворения» был полный контроль над Чехословакией. Гитлер успел пожалеть о заключении Мюнхенского пакта, считая, что упустил возможность аннексировать всю страну. Теперь ему нужен был подходящий предлог для нового вторжения.

В феврале фюрер дал указание Геббельсу развернуть массированную пропагандистскую кампанию против чешского правительства, которое, по его словам, терроризирует этнических немцев, сосредоточивает войска в Судетской области, вступает в сговор с Советами и принимает дискриминационные меры по отношению к словацкому населению. Последнее обвинение оказалось самым удачным, поскольку радикальные словацкие националисты клюнули на приманку и выдвинули требование полной независимости. Ситуация складывалась взрывоопасная, и нужен был лишь какой-нибудь просчет со стороны чешских руководителей, чтобы вызвать очередной кризис и тем самым, дать Гитлеру необходимый предлог.

В Лондоне настроения против политики умиротворения усилились после получения от сотрудника германского министерства иностранных дел Эриха Кордта сообщения о том, что Гитлер намерен в ближайшем будущем подвергнуть бомбардировке Лондон. (Это была умышленная попытка антигитлеровской группы в Германии подтолкнуть Англию к войне с Германией). Чемберлен отнесся к этой угрозе серьезно и созвал специальное заседание кабинета. Из Берлина для доклада был вызван посол Гендерсон, который всеми силами пытался убедить постоянного заместителя министра иностранных дел Кадогана, что немцы не собираются ничего предпринимать в ближайшее время и «их компас указывает на мир». Проницательный Кадоган не был таким беспечным. Он высказал мнение, что намерения Гитлера – «сугубо бесчестные». Но и Кадоган сомневался в том, что Гитлер собирается проглотить Чехословакию.

Но из Праги вскоре стали поступать другие вести. Английский посол Ньютон докладывал, что отношения между чехами и словаками, «по-видимому, движутся к кризису».

 

4

 

Вечером 9 марта президент Чехословакии Эмиль Гаха, не раз признававшийся, что в политике смыслит мало, дал наконец Гитлеру предлог, которого тот давно ждал: Гаха распустил словацкое правительство и приказал ввести войска в Словакию.

Гитлер отреагировал мгновенно. Он отменил поездку в Вену, связанную с празднованием годовщины аншлюса, и начал подготовку к очередному вторжению. Опасение, что на помощь Праге придут Советы, рассеялось. Когда Гаха объявил о введении военного положения, Сталин заявил на восемнадцатом съезде партии, что Москва будет соблюдать осторожность и не позволит Западу использовать СССР, чтобы загребать жар чужими руками. Это соответствовало советской линии: публично заявлять, что СССР – единственный верный союзник Чехословакии, и в то же время ничем не рисковать. Предлогом для бездействия явился тот факт, что по договору с чехами Советы должны были оказать помощь только после вмешательства Франции.

В субботу Гитлер начал действовать. Прежде всего он дал указание генералу Кейтелю составить ультиматум с требованием, чтобы чехи согласились на германскую оккупацию Богемии и Моравии, а чуть позже отдал распоряжение агентам организовать беспорядки на чешской и словацкой территориях.

В тот же вечер два австрийских деятеля в сопровождении пяти немецких генералов отправились в Братиславу и появились на заседании нового словацкого кабинета, которому предложили объявить о независимости Словакии, однако новый премьер-министр, не решаясь сделать это, предложил обсудить положение с пражским правительством. В это время на политической сцене вновь появился его предшественник – католический священник Йозеф Тисо, который был подвергнут домашнему аресту в монастыре и бежал оттуда. Тисо потребовал созвать утром 12 марта заседание нового словацкого кабинета.

На нем Тисо сообщил, что получил «приглашение» встретиться с Гитлером в Берлине и принял его под угрозой оккупации Словакии немецкими и венгерскими войсками. 13 марта Риббентроп привел Тисо в кабинет фюрера, где находились также Браухич и Кейтель. Уже были отданы приказы армии и авиации быть готовыми к вторжению в Чехословакию в шесть утра 15 марта.

«Чехословакия, – резко сказал Гитлер, – обязана Германии тем, что не была наказана раньше». То ли искренне, то ли ради внешнего эффекта он повысил голос и задал вопрос, что за игру ведут словаки, если только благодаря ему венгры не захватили словацкую территорию. Затем фюрер прямо спросил Тисо: желает ли Словакия остаться независимой или нет? «Завтра в полдень, – сказал он, – я начну военные действия против чехов, их возглавит генерал фон Браухич. Германия не намерена включать Словакию в свое жизненное пространство, и поэтому вы должны либо немедленно объявить независимость Словакии, либо мне будет безразлична ее судьба. Для выбора я даю вам срок до завтрашнего полудня, когда чехи будут раздавлены немецким катком».

Тисо подумал, потом позвонил в Братиславу и сообщил по-немецки, что говорит из кабинета фюрера, предложив на следующее утро созвать словацкий парламент. Удостоверившись, что ошеломленные министры поняли смысл его слов, он положил трубку. Тисо успел вернуться вовремя и зачитал собравшимся депутатам декларацию о независимости, составленную Риббентропом. Родилась новая Словакия, независимая лишь по названию.

В Лондоне Чемберлен пережил несколько неприятных минут в палате общин, отбиваясь от сердитых вопросов о неспособности правительства противостоять Гитлеру. «А как насчет английских гарантий Чехословакии?» – ехидно спрашивали его оппоненты. Премьер же объяснял, что гарантии касаются лишь неспровоцированного нападения, а такой агрессии не произошло.

Пока Чемберлен оправдывался, Гитлер действовал и, как обычно, создавал видимость, что принимает лишь ответные меры. Его жертвой в последнем акте драмы стал президент Чехословакии Гаха, который был так ошеломлен событиями последних дней, что обратился к Гитлеру с просьбой о срочной встрече.

Несколько часов фюрер заставил Гаху униженно ждать ответа и лишь потом согласился его принять. Затравленный, психологически сломленный президент в сопровождении дочери и министра иностранных дел сел в берлинский поезд. Лететь самолетом он не мог из-за болезни сердца.

Его отъезд видел только что прибывший в Прагу английский журналист Сефтон Делмер. К его удивлению, посетители в привокзальном кафе спокойно пили кофе, не зная, что происходит. Внезапно в сумерках по Вацлавской площади пошли колоннами судетские немцы в белых гетрах, с нацистскими флагами, скандируя: «Зиг хайль! Зиг хайль! Один рейх, один народ, один фюрер!» За ними следовали их чешские единомышленники. Но как только закончили работу заводы и на площадь высыпали рабочие, настроение изменилось. Они отказались пропустить демонстрантов, и возникла потасовка. Иначе выглядела ситуация в Остраве, городе чешских металлургов, расположенном неподалеку от польской границы. Ночью он был занят дивизией СС.

Тем временем в Берлине Гитлер и его гости собрались в гостиной на просмотр кинофильма. Рядом с фюрером сидел Кейтель на случай, если понадобится отдать официальный приказ о вторжении. В 22.40 на вокзал прибыл поезд из Праги, но только в час ночи Гаха был вызван к фюреру. Ожидание усилило беспокойство президента, и когда он с министром иностранных дел Хвалковским, обойдя почетный караул СС, вошел в кабинет Гитлера, на нем, как говорится, лица не было.

Гаха заверил фюрера, что он никогда не занимался политикой, и униженно попросил поддержать его. Как это отражено в немецких записях встречи, Гаха выразил убеждение в том, что «судьба Чехословакии находится в руках фюрера и потому – в руках надежных». Но даже такое подобострастие не произвело никакого впечатления на Гитлера. Фюрер разразился гневной тирадой, обвиняя во всем Масарика и Бекеша, затем заявил, что «подспудно дух Бенеша все еще живет в Чехословакии». Хрупкий Гаха весь съежился и выглядел жалко. То ли из жалости, то ли из тактических соображений Гитлер сказал, что у него нет повода не доверять Гахе. По его словам, приезд президента в Берлин несомненно послужит на благо его стране, «поскольку через несколько часов Германия введет в Чехословакию войска».

Гаха и Хвалковский оцепенели, но Гитлер обнадежил их, заметив, что в лояльности Гахи он убежден. Однако этот луч надежды погас, когда фюрер заявил, что наследие Бенеша все еще живо и что жребий будет брошен в воскресенье. Приказ на вторжение в Чехословакию немецких войск и о включении ее в германский рейх уже отдан. Чехи потеряли дар речи, услышав, что немецкие войска вступят в их страну в 6.00. «Чехословакия будет уничтожена», – закончил Гитлер.

Чехов отвели в соседнюю комнату, а Риббентроп начал звонить в Прагу. Линия была не в порядке, и он попросил Шмидта попробовать еще раз. Набирая номер, переводчик услышал крик Геринга, что Гаха упал в обморок. Позвали доктора Мореля, который на всякий случай находился поблизости. Если что-нибудь с Гахой случится, думал Шмидт, весь мир завтра поднимет шум, что его убили немцы. Как раз в этот момент линия на Прагу заработала. Шмидт пошел к Гахе и, к своему удивлению, увидел, что тот пришел в себя. Гаха сообщил кабинету о случившемся и посоветовал капитулировать.

Между тем Шмидт перепечатал набело составленное заранее короткое официальное коммюнике. В нем говорилось, что президент Чехословакии вручает судьбу чешского народа и страны фюреру германского рейха. Фактически это означало капитуляцию, и Гаха попросил Мореля сделать ему еще один укол, но подписать коммюнике, несмотря на уговоры Риббентропа и Геринга, отказался. Чехов безжалостно обрабатывали: подталкивали к столу, совали им ручки, угрожали, что если они не подпишут коммюнике, через два часа половина Праги будет уничтожена.

Наконец Гаха сдался и, красный как рак, в 3.55 дрожащей рукой подписал документ. Как только из его ослабевших пальцев выпала ручка, фюрер выбежал в комнату, где сидели две его секретарши. «Дети, поцелуйте меня, быстро! – с жаром воскликнул он. – Гаха только что подписал акт о капитуляции. Это величайший триумф моей жизни! Я войду в историю как самый великий немец!»

Несмотря на поздний час, Гитлер остался, чтобы отметить свою победу. «Мне жалко было старика, – говорил он Хофману и другим приближенным. – Но сентиментальность при подобных обстоятельствах неуместна, она бы повредила успеху». Морель заметил, что если бы не он, коммюнике, возможно, не было бы подписано. «Идите вы к черту со своими уколами!– воскликнул Гитлер. – Вы так оживили этого старика, что я боялся его отказа». Вошел Кейтель и сообщил, что приказ о вторжении в Чехословакию отдан, но с условием не открывать огня, если войска не встретят сопротивления.

 

5

 

В Лондоне лорд Галифакс узнал о вторжении от посла I в Праге. Через несколько часов раздался звонок из Берлина: Гендерсон советовал своему шефу отложить визит министра торговли в Германию. Через час он снова позвонил и зачитал соглашение между Гитлером и Гахой, а в 11.00 продиктовал текст обращения Гитлера к немецкому народу, в котором тот оправдывал ввод немецких войск в Чехословакию «дикими эксцессами» против немцев и просьбами последних о помощи.

В тот же день Гитлер в сопровождении Кейтеля специальным поездом отбыл в Прагу, заявив: «Я должен быть там первым». Около трех часов дня, когда поезд подошел к границе, он и его свита пересели в машины. Шел сильный снег. Они проехали под открытыми шлагбаумами таможен и вскоре нагнали колонну войск, с трудом продвигавшуюся по обледенелой дороге. До Праги удалось добраться только к ночи. Когда кавалькада достигла президентского дворца, никто ее не встретил. Гитлер и его сопровождение разместились во дворце, кого-то послали в город купить ветчины, хлеба, сыра, фруктов и пльзенского пива. Первый раз Кейтель видел, что фюрер пьет пиво.

Реакция на германскую агрессию была бурной. Французское и английское правительства дали военные гарантии Польше, Румынии, Греции и Турции и одновременно начали политические и военные переговоры с Советами. В Рим фюрер спешно отправил принца Филиппа фон Гессена с письмом для дуче, выражая надежду, что Муссолини правильно воспримет его акцию. Дуче ворчливо сказал Чиано: «Итальянцы будут смеяться надо мной: каждый раз, когда Гитлер захватывает очередное государство, он шлет мне послание». Тем не менее итальянский диктатор решил поддержать союзника. «Мы не можем сейчас менять политику, – заявил он, – в конце концов, мы не политические проститутки». Но Муссолини считал для себя унизительным быть всего лишь младшим партнером. Чиано никогда не видел своего тестя таким расстроенным.

Всеобщее возмущение в мире Гитлер игнорировал. Из окна древнего королевского дворца, над которым развевался нацистский флаг, он 16 марта с удовлетворением обозревал город, с которым было связано так много событий в немецкой истории. К нему подошел адъютант и сообщил, что ни Франция, ни Англия не проводят мобилизации. «Я предвидел это, – заметил фюрер. – Через две недели никто и говорить об этом не будет». Его больше заинтересовало сообщение о том, что местные нацисты ходят по улицам Праги и на еврейских магазинах малюют краской: «Еврей».

Окончательный распад Чехословакии наступил в конце дня, когда Тисо из Братиславы прислал Гитлеру телеграмму с объявлением независимости Словакии и с просьбой о защите. Туда немедленно были введены немецкие войска. Ту часть страны, в которую входила Закарпатская Украина, Гитлер позволил оккупировать венграм. Независимая Чехословакия прекратила свое существование.

Захват Чехословакии 1939

Раздел Чехословакии в 1938-1939

Авторы изображения - Themightyquill и Electionworld

 

Хотя англичане и воздержались от всеобщей мобилизации, они были возмущены. «Я хорошо понимаю вкус герра Гитлера к бескровным победам, – предупредил Галифакс германского посла, – но когда-нибудь он попадет отнюдь не в бескровную ситуацию». Какое-то время вместе с решительным Кадоганом он возражал против некоторых аспектов политики умиротворения Чемберлена, хотя и поддерживал премьера из чувства лояльности. Но наступил момент занять определенную позицию, и министр иностранных дел ясно дал понять Чемберлену, что страна, партия и палата общин требуют публичного и бескомпромиссного осуждения агрессии Гитлера.

Чемберлен последовал этому совету. 18 марта Гендерсон был временно отозван из Берлина, и вечером того же дня премьер-министр произнес речь в Бирмингеме, которая свидетельствовала об изменении внешнеполитического курса. По его словам, было бы большой ошибкой считать Великобританию страной, которая «настолько утратила свой характер, что не в состоянии ответить на вызов». Вряд ли выступление Чемберлена можно было назвать призывом к оружию, но учитывая, что выступал старый «миротворец», аудитория восприняла его слова с энтузиазмом. Это означало фактический конец политики умиротворения.

Гитлер допустил серьезный просчет, захватив Чехословакию, она бы и так попала в его орбиту рано или поздно. Но нарушив пакт, подписанный им самим, он полностью восстановил против себя общественное мнение во Франции и Англии. Чемберлен и его союзники больше не верили фюреру. Он нарушил правила игры.

Почему же Гитлер поступил столь недальновидно? Прежде всего, он не ожидал такой бурной реакции. Разве Запад не проглотил его доводы о необходимости восстановления законности и порядка в Австрии? Фюрер попросту считал, что имеет полное право ради будущего немецкого народа захватить любую территорию, поскольку военная мощь Германии превосходит силы ее противников.