Часть VI

 

НА КРАЮ ПРОПАСТИ

 

Глава 18

 

«ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ» (ноябрь 1938 – март 1939 г.)

 

3

 

1939 год начинался для Гитлера более чем удачно. 1 января Муссолини решился наконец принять немецкое предложение о превращении антикоминтерновского пакта из пропагандистской ширмы в подлинный военный союз. Причина, по словам Чиано, состояла в том, что Муссолини пришел к выводу о неизбежности войны с Западом.

В новогоднем обращении к немецкому народу Гитлер объявил, что германское правительство желает лишь одного: «добиться в предстоящем году успехов в умиротворении мира по-немецки». Следующим шагом в этой программе «умиротворения» был полный контроль над Чехословакией. Гитлер успел пожалеть о заключении Мюнхенского пакта, считая, что упустил возможность аннексировать всю страну. Теперь ему нужен был подходящий предлог для нового вторжения.

В феврале фюрер дал указание Геббельсу развернуть массированную пропагандистскую кампанию против чешского правительства, которое, по его словам, терроризирует этнических немцев, сосредоточивает войска в Судетской области, вступает в сговор с Советами и принимает дискриминационные меры по отношению к словацкому населению. Последнее обвинение оказалось самым удачным, поскольку радикальные словацкие националисты клюнули на приманку и выдвинули требование полной независимости. Ситуация складывалась взрывоопасная, и нужен был лишь какой-нибудь просчет со стороны чешских руководителей, чтобы вызвать очередной кризис и тем самым, дать Гитлеру необходимый предлог.

В Лондоне настроения против политики умиротворения усилились после получения от сотрудника германского министерства иностранных дел Эриха Кордта сообщения о том, что Гитлер намерен в ближайшем будущем подвергнуть бомбардировке Лондон. (Это была умышленная попытка антигитлеровской группы в Германии подтолкнуть Англию к войне с Германией). Чемберлен отнесся к этой угрозе серьезно и созвал специальное заседание кабинета. Из Берлина для доклада был вызван посол Гендерсон, который всеми силами пытался убедить постоянного заместителя министра иностранных дел Кадогана, что немцы не собираются ничего предпринимать в ближайшее время и «их компас указывает на мир». Проницательный Кадоган не был таким беспечным. Он высказал мнение, что намерения Гитлера – «сугубо бесчестные». Но и Кадоган сомневался в том, что Гитлер собирается проглотить Чехословакию.

Но из Праги вскоре стали поступать другие вести. Английский посол Ньютон докладывал, что отношения между чехами и словаками, «по-видимому, движутся к кризису».

 

4

 

Вечером 9 марта президент Чехословакии Эмиль Гаха, не раз признававшийся, что в политике смыслит мало, дал наконец Гитлеру предлог, которого тот давно ждал: Гаха распустил словацкое правительство и приказал ввести войска в Словакию.

Гитлер отреагировал мгновенно. Он отменил поездку в Вену, связанную с празднованием годовщины аншлюса, и начал подготовку к очередному вторжению. Опасение, что на помощь Праге придут Советы, рассеялось. Когда Гаха объявил о введении военного положения, Сталин заявил на восемнадцатом съезде партии, что Москва будет соблюдать осторожность и не позволит Западу использовать СССР, чтобы загребать жар чужими руками. Это соответствовало советской линии: публично заявлять, что СССР – единственный верный союзник Чехословакии, и в то же время ничем не рисковать. Предлогом для бездействия явился тот факт, что по договору с чехами Советы должны были оказать помощь только после вмешательства Франции.

В субботу Гитлер начал действовать. Прежде всего он дал указание генералу Кейтелю составить ультиматум с требованием, чтобы чехи согласились на германскую оккупацию Богемии и Моравии, а чуть позже отдал распоряжение агентам организовать беспорядки на чешской и словацкой территориях.

В тот же вечер два австрийских деятеля в сопровождении пяти немецких генералов отправились в Братиславу и появились на заседании нового словацкого кабинета, которому предложили объявить о независимости Словакии, однако новый премьер-министр, не решаясь сделать это, предложил обсудить положение с пражским правительством. В это время на политической сцене вновь появился его предшественник – католический священник Йозеф Тисо, который был подвергнут домашнему аресту в монастыре и бежал оттуда. Тисо потребовал созвать утром 12 марта заседание нового словацкого кабинета.

На нем Тисо сообщил, что получил «приглашение» встретиться с Гитлером в Берлине и принял его под угрозой оккупации Словакии немецкими и венгерскими войсками. 13 марта Риббентроп привел Тисо в кабинет фюрера, где находились также Браухич и Кейтель. Уже были отданы приказы армии и авиации быть готовыми к вторжению в Чехословакию в шесть утра 15 марта.

«Чехословакия, – резко сказал Гитлер, – обязана Германии тем, что не была наказана раньше». То ли искренне, то ли ради внешнего эффекта он повысил голос и задал вопрос, что за игру ведут словаки, если только благодаря ему венгры не захватили словацкую территорию. Затем фюрер прямо спросил Тисо: желает ли Словакия остаться независимой или нет? «Завтра в полдень, – сказал он, – я начну военные действия против чехов, их возглавит генерал фон Браухич. Германия не намерена включать Словакию в свое жизненное пространство, и поэтому вы должны либо немедленно объявить независимость Словакии, либо мне будет безразлична ее судьба. Для выбора я даю вам срок до завтрашнего полудня, когда чехи будут раздавлены немецким катком».

Тисо подумал, потом позвонил в Братиславу и сообщил по-немецки, что говорит из кабинета фюрера, предложив на следующее утро созвать словацкий парламент. Удостоверившись, что ошеломленные министры поняли смысл его слов, он положил трубку. Тисо успел вернуться вовремя и зачитал собравшимся депутатам декларацию о независимости, составленную Риббентропом. Родилась новая Словакия, независимая лишь по названию.

В Лондоне Чемберлен пережил несколько неприятных минут в палате общин, отбиваясь от сердитых вопросов о неспособности правительства противостоять Гитлеру. «А как насчет английских гарантий Чехословакии?» – ехидно спрашивали его оппоненты. Премьер же объяснял, что гарантии касаются лишь неспровоцированного нападения, а такой агрессии не произошло.

Пока Чемберлен оправдывался, Гитлер действовал и, как обычно, создавал видимость, что принимает лишь ответные меры. Его жертвой в последнем акте драмы стал президент Чехословакии Гаха, который был так ошеломлен событиями последних дней, что обратился к Гитлеру с просьбой о срочной встрече.

Несколько часов фюрер заставил Гаху униженно ждать ответа и лишь потом согласился его принять. Затравленный, психологически сломленный президент в сопровождении дочери и министра иностранных дел сел в берлинский поезд. Лететь самолетом он не мог из-за болезни сердца.

Его отъезд видел только что прибывший в Прагу английский журналист Сефтон Делмер. К его удивлению, посетители в привокзальном кафе спокойно пили кофе, не зная, что происходит. Внезапно в сумерках по Вацлавской площади пошли колоннами судетские немцы в белых гетрах, с нацистскими флагами, скандируя: «Зиг хайль! Зиг хайль! Один рейх, один народ, один фюрер!» За ними следовали их чешские единомышленники. Но как только закончили работу заводы и на площадь высыпали рабочие, настроение изменилось. Они отказались пропустить демонстрантов, и возникла потасовка. Иначе выглядела ситуация в Остраве, городе чешских металлургов, расположенном неподалеку от польской границы. Ночью он был занят дивизией СС.

Тем временем в Берлине Гитлер и его гости собрались в гостиной на просмотр кинофильма. Рядом с фюрером сидел Кейтель на случай, если понадобится отдать официальный приказ о вторжении. В 22.40 на вокзал прибыл поезд из Праги, но только в час ночи Гаха был вызван к фюреру. Ожидание усилило беспокойство президента, и когда он с министром иностранных дел Хвалковским, обойдя почетный караул СС, вошел в кабинет Гитлера, на нем, как говорится, лица не было.

Гаха заверил фюрера, что он никогда не занимался политикой, и униженно попросил поддержать его. Как это отражено в немецких записях встречи, Гаха выразил убеждение в том, что «судьба Чехословакии находится в руках фюрера и потому – в руках надежных». Но даже такое подобострастие не произвело никакого впечатления на Гитлера. Фюрер разразился гневной тирадой, обвиняя во всем Масарика и Бекеша, затем заявил, что «подспудно дух Бенеша все еще живет в Чехословакии». Хрупкий Гаха весь съежился и выглядел жалко. То ли из жалости, то ли из тактических соображений Гитлер сказал, что у него нет повода не доверять Гахе. По его словам, приезд президента в Берлин несомненно послужит на благо его стране, «поскольку через несколько часов Германия введет в Чехословакию войска».

Гаха и Хвалковский оцепенели, но Гитлер обнадежил их, заметив, что в лояльности Гахи он убежден. Однако этот луч надежды погас, когда фюрер заявил, что наследие Бенеша все еще живо и что жребий будет брошен в воскресенье. Приказ на вторжение в Чехословакию немецких войск и о включении ее в германский рейх уже отдан. Чехи потеряли дар речи, услышав, что немецкие войска вступят в их страну в 6.00. «Чехословакия будет уничтожена», – закончил Гитлер.

Чехов отвели в соседнюю комнату, а Риббентроп начал звонить в Прагу. Линия была не в порядке, и он попросил Шмидта попробовать еще раз. Набирая номер, переводчик услышал крик Геринга, что Гаха упал в обморок. Позвали доктора Мореля, который на всякий случай находился поблизости. Если что-нибудь с Гахой случится, думал Шмидт, весь мир завтра поднимет шум, что его убили немцы. Как раз в этот момент линия на Прагу заработала. Шмидт пошел к Гахе и, к своему удивлению, увидел, что тот пришел в себя. Гаха сообщил кабинету о случившемся и посоветовал капитулировать.

Между тем Шмидт перепечатал набело составленное заранее короткое официальное коммюнике. В нем говорилось, что президент Чехословакии вручает судьбу чешского народа и страны фюреру германского рейха. Фактически это означало капитуляцию, и Гаха попросил Мореля сделать ему еще один укол, но подписать коммюнике, несмотря на уговоры Риббентропа и Геринга, отказался. Чехов безжалостно обрабатывали: подталкивали к столу, совали им ручки, угрожали, что если они не подпишут коммюнике, через два часа половина Праги будет уничтожена.

Наконец Гаха сдался и, красный как рак, в 3.55 дрожащей рукой подписал документ. Как только из его ослабевших пальцев выпала ручка, фюрер выбежал в комнату, где сидели две его секретарши. «Дети, поцелуйте меня, быстро! – с жаром воскликнул он. – Гаха только что подписал акт о капитуляции. Это величайший триумф моей жизни! Я войду в историю как самый великий немец!»

Несмотря на поздний час, Гитлер остался, чтобы отметить свою победу. «Мне жалко было старика, – говорил он Хофману и другим приближенным. – Но сентиментальность при подобных обстоятельствах неуместна, она бы повредила успеху». Морель заметил, что если бы не он, коммюнике, возможно, не было бы подписано. «Идите вы к черту со своими уколами!– воскликнул Гитлер. – Вы так оживили этого старика, что я боялся его отказа». Вошел Кейтель и сообщил, что приказ о вторжении в Чехословакию отдан, но с условием не открывать огня, если войска не встретят сопротивления.

 

5

 

В Лондоне лорд Галифакс узнал о вторжении от посла I в Праге. Через несколько часов раздался звонок из Берлина: Гендерсон советовал своему шефу отложить визит министра торговли в Германию. Через час он снова позвонил и зачитал соглашение между Гитлером и Гахой, а в 11.00 продиктовал текст обращения Гитлера к немецкому народу, в котором тот оправдывал ввод немецких войск в Чехословакию «дикими эксцессами» против немцев и просьбами последних о помощи.

В тот же день Гитлер в сопровождении Кейтеля специальным поездом отбыл в Прагу, заявив: «Я должен быть там первым». Около трех часов дня, когда поезд подошел к границе, он и его свита пересели в машины. Шел сильный снег. Они проехали под открытыми шлагбаумами таможен и вскоре нагнали колонну войск, с трудом продвигавшуюся по обледенелой дороге. До Праги удалось добраться только к ночи. Когда кавалькада достигла президентского дворца, никто ее не встретил. Гитлер и его сопровождение разместились во дворце, кого-то послали в город купить ветчины, хлеба, сыра, фруктов и пльзенского пива. Первый раз Кейтель видел, что фюрер пьет пиво.

Реакция на германскую агрессию была бурной. Французское и английское правительства дали военные гарантии Польше, Румынии, Греции и Турции и одновременно начали политические и военные переговоры с Советами. В Рим фюрер спешно отправил принца Филиппа фон Гессена с письмом для дуче, выражая надежду, что Муссолини правильно воспримет его акцию. Дуче ворчливо сказал Чиано: «Итальянцы будут смеяться надо мной: каждый раз, когда Гитлер захватывает очередное государство, он шлет мне послание». Тем не менее итальянский диктатор решил поддержать союзника. «Мы не можем сейчас менять политику, – заявил он, – в конце концов, мы не политические проститутки». Но Муссолини считал для себя унизительным быть всего лишь младшим партнером. Чиано никогда не видел своего тестя таким расстроенным.

Всеобщее возмущение в мире Гитлер игнорировал. Из окна древнего королевского дворца, над которым развевался нацистский флаг, он 16 марта с удовлетворением обозревал город, с которым было связано так много событий в немецкой истории. К нему подошел адъютант и сообщил, что ни Франция, ни Англия не проводят мобилизации. «Я предвидел это, – заметил фюрер. – Через две недели никто и говорить об этом не будет». Его больше заинтересовало сообщение о том, что местные нацисты ходят по улицам Праги и на еврейских магазинах малюют краской: «Еврей».

Окончательный распад Чехословакии наступил в конце дня, когда Тисо из Братиславы прислал Гитлеру телеграмму с объявлением независимости Словакии и с просьбой о защите. Туда немедленно были введены немецкие войска. Ту часть страны, в которую входила Закарпатская Украина, Гитлер позволил оккупировать венграм. Независимая Чехословакия прекратила свое существование.

Захват Чехословакии 1939

Раздел Чехословакии в 1938-1939

Авторы изображения - Themightyquill и Electionworld

 

Хотя англичане и воздержались от всеобщей мобилизации, они были возмущены. «Я хорошо понимаю вкус герра Гитлера к бескровным победам, – предупредил Галифакс германского посла, – но когда-нибудь он попадет отнюдь не в бескровную ситуацию». Какое-то время вместе с решительным Кадоганом он возражал против некоторых аспектов политики умиротворения Чемберлена, хотя и поддерживал премьера из чувства лояльности. Но наступил момент занять определенную позицию, и министр иностранных дел ясно дал понять Чемберлену, что страна, партия и палата общин требуют публичного и бескомпромиссного осуждения агрессии Гитлера.

Чемберлен последовал этому совету. 18 марта Гендерсон был временно отозван из Берлина, и вечером того же дня премьер-министр произнес речь в Бирмингеме, которая свидетельствовала об изменении внешнеполитического курса. По его словам, было бы большой ошибкой считать Великобританию страной, которая «настолько утратила свой характер, что не в состоянии ответить на вызов». Вряд ли выступление Чемберлена можно было назвать призывом к оружию, но учитывая, что выступал старый «миротворец», аудитория восприняла его слова с энтузиазмом. Это означало фактический конец политики умиротворения.

Гитлер допустил серьезный просчет, захватив Чехословакию, она бы и так попала в его орбиту рано или поздно. Но нарушив пакт, подписанный им самим, он полностью восстановил против себя общественное мнение во Франции и Англии. Чемберлен и его союзники больше не верили фюреру. Он нарушил правила игры.

Почему же Гитлер поступил столь недальновидно? Прежде всего, он не ожидал такой бурной реакции. Разве Запад не проглотил его доводы о необходимости восстановления законности и порядка в Австрии? Фюрер попросту считал, что имеет полное право ради будущего немецкого народа захватить любую территорию, поскольку военная мощь Германии превосходит силы ее противников.

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.