Глава III

 

Эвакуация австро-германских войск. Изменение политической карты России и организация противобольшевицких сил на Западе. Финляндия. Северо-Западная область. Эстония. «Северный корпус». Ген. Юденич

 

По требованию держав Согласия германские войска в середине декабря покинули Финляндию. Уходили они провожаемые сожалениями и добрыми пожеланиями. Но создавшаяся в стране обстановка исключала возможность продолжения германофильской политики: английский флот в конце декабря появился в Финском заливе; разрыв с Россией, являвшейся почти исключительным рынком сбыта финляндской промышленности и, вместе с тем, хлебным источником Финляндии, вызвал глубокий экономический кризис; нужны были свободные руки, новые рынки, кредиты и, прежде всего, хлеб. И реальные политики нового государства легко переменили ориентацию, получая английские товары, американский хлеб и даже французское вооружение, снаряжение и инструкторов для организации своей армии.

Державы Согласия, имея в этот период неограниченное влияние на финляндское правительство, не оказывали на него давления в смысле направления русской политики. От Финляндии требовались лишь лояльность в отношении Согласия и прекращение всяких обязательств в отношении Германии.

Отделение Финляндии от России, не обеспеченное никакими стратегическими гарантиями, ставило в невыносимое положение нашу сухопутную и морскую государственную оборону. Но новая держава с первых же шагов своих проявила настойчивое стремление к дальнейшему округлению своих границ за счет метрополии, по мотивам весьма противоречивым:

Аландские острова, населенные шведами[1] и приобретенные Россией по Фридрихсгамскому миру, требовались Финляндией по условиям... географическим – как составляющие естественное продолжение Финского побережья – и историческим – как включенные в состав Финляндии актами императора Александра I в 1809 году. Этот архипелаг является ключом к обладанию Ботническим заливом и преграждает все внутренние шхерные пути к побережью Финляндского залива от Петрограда...

Восточная Карелия[2] причислялась к Финляндии по принципу «самоопределения народов», на основании атавистических признаков племенного родства... К тому же захват этой территории, вместе с частью Мурманской жел. дор. и рекой Свирью, отрезал от России единственный выход к незамерзающему порту и лишал ее свободного плавания по северной речной системе...

Печенгская губа, где еще в XII столетии ходили суда Великого Новгорода и где поселения – по преимуществу русские, требовались финляндцам просто по соображениям экономическим – как выход к океану.

Наконец, Финляндия присвоила себе уже без всяких оснований огромное многомиллиардное русское имущество – казенное и общественное, запасы, арсеналы и склады Северного фронта и морских баз, военные и коммерческие суда и т. д., и т. д. Без соглашения, без войны, просто в силу беспомощности или, вернее, отсутствия законной русской власти. Этот вопрос также должен стать неминуемо когда-нибудь на очередь...

Какая же Россия, какое русское правительство могло пойти навстречу всем вожделениям финляндцев? Даже советская власть, так легко поступающаяся и национальным достоинством и экономическими интересами России, противилась им. Но она, по крайней мере, признала безоговорочно независимость Финляндии, дав тем прочную политическую базу для дальнейших переговоров.

Организации, представлявшие в то время противобольшевистскую Россию, поборники национальной идеи, не шли так далеко. Русский посланник в Париже Маклаков выступил с декларацией[3] «от имени русского правительства» (?), в которой, между прочим, обещал Финляндии «восстановление Временным правительством конституционных прав (ее) и готовность России идти навстречу стремлениям (Финляндии), при условии соблюдения военных и экономических интересов России». «Русский комитет» в Гельсингфорсе, возглавляемый Карташевым, и военная партия ген. Юденича – эмбрионы будущей гражданской и военной власти на Западе России – «стояли на почве лояльного признания независимости Финляндии», но окончательное решение вопроса ставили и зависимость от Российского Учредительного собрания. Такого же взгляда придерживался Омск, поручавший Сазонову ^XI содействовать установлению дружественных отношений с Финляндией», но, вместе с тем, «дать понять, что признание независимости должно быть отложено до Национального собрания»[4].

Я лично вначале не исключал возможности содействия финляндской армии в противобольшевистской борьбе и вел по этому поводу беседы с полковником Генштаба Энкелем, занявшим впоследствии высокий пост в финляндской армии. Но, под впечатлением финляндских требований, гонений там на русских людей и более чем двусмысленной политики держав Согласия, с конца 1918 г. я стал окончательно на точку зрения, что помощь Финляндии была бы куплена нами слишком дорогой ценой и что поэтому вступление финляндских войск на русскую территорию недопустимо.

По поводу признания независимости Финляндии правительствами Англии и Соединенных Штатов я обратился к этим державам с заявлением: «Россия относится с полным сочувствием к мысли о самостоятельном развитии Финляндии; однако высшие интересы обоих народов повелительно требуют, чтобы будущие их взаимоотношения были основаны на принципах, способных обеспечить обоюдное их преуспеяние и ограждение жизненных потребностей. С этой точки зрения, решение финляндского вопроса, принятое независимо от России и без соображения с ее первостепенными государственными интересами, в первую голову – стратегическими, является для русского народа неприемлемым»[5].

Подобное же официальное заявление в твердой и категорической форме было сделано Парижским совещанием. Неофициально, однако, совещание не было так непримиримо. И когда в мае 1919 г. до Парижа дошли слухи, что ген. Юденич ценою безоговорочного признания Финляндии желал купить помощь ее для похода на Петроград, В. А. Маклаков писал на Юг[6]: «В этом вопросе у нас здесь (полное) разнообразие мнений... Мы не благословляем Юденича делать подобное заявление, но и не решаемся его властно и грозно остановить. Грубо я бы сказал, что мы предоставляем ему сделать это для нас, а в случае неудачи сломать себе шею одному».

Таким образом, перед финляндским правительством стояла дилемма» советская власть и перспектива длящейся смуты и бессилия русского государства, дающая время и возможность новообразованию сложиться и окрепнуть – или противобольшевистские силы и вероятность скорого восстановления России... С одной стороны, – безусловное признание самостоятельного бытия Финляндии, с другой – условное, поставленное в зависимость от Всероссийского Собрания, ни политический облик, ни решения которого нельзя было предвидеть.

Была еще одна чисто объективная данная – грозная опасность, вытекавшая из длительного соседства с большевистским очагом... Московское радио уверяло о миролюбии Советов и настойчиво напоминало финляндцам, что «только союз с советской Россией может гарантировать Финляндии ее самостоятельное существование». Тогда как Колчак и руководимые им правительства собираются уничтожить самостоятельность балтийских государств... Но в то же время существовавшая в Москве «Финская коммунистическая партия» проявила оживленную деятельность в деле пропаганды и военной организации. Центральный комитет ее издавал и переправлял через границу две газеты на финском языке, журнал для солдат и агитационную литературу, побуждавшую к вооруженному перевороту в Финляндии и присоединению ее на федеральных началах к советской республике...

Но финляндская власть считала, очевидно, свой народ мало податливым к восприятию коммунистических идей, свою армию, составленную из элементов городской и крестьянской буржуазии, вполне надежной, а крайние левые группы, после кровавого подавления большевистского восстания ген. Маннергеймом весною 1918 г., совершенно разгромленными. Настолько, что финляндское правительство сочло возможным дать широкую амнистию находившимся в заключении участникам коммунистического выступления.

Что касается стратегического положения в отношении советской России, оно представлялось финляндцам, и было на самом деле, чрезвычайно благоприятным для них. Финляндия владела укрепленным побережьем и шхерными путями Финского залива; ее армия состояла из 3-х, 4-х дивизий, силою в 40–50 тыс. и располагалась передовыми частями в 25 верстах от Петрограда и в 60–80 верстах от Мурманской жел. дороги, западнее Петрозаводска, составляя прямую угрозу русской столице и тылу большевистской армии, стоявшей против войск генералов Айронсайда и Миллера. Против себя финляндская армия имела парализованный русский Балтийский флот и слабые численно красногвардейские части, прикрывавшие столицу и Петрозаводск.

Вся эта совокупность политической и стратегической обстановки предрешала направление русской политики Финляндии: она до конца[7] сохранила «вооруженный нейтралитет», одинаково поддерживаемый и русофобами Свинхувудом и Стольбергом, и русофилом Маннергеймом – тремя главами государства, сменившимися в течение 1917–1919 годов. Только однажды, в правление последнего, в мае 1919 г., когда началось наступление русского Северного корпуса Родзянки[8] на Лугу, с севера ударил на большевиков, не без ведома правительства, финский «партизанский отряд» Эльвенгрейна.

Отряд считался «повстанческим» и действовал формально по призыву бутафорской «Карельской делегации»[9]. От него финляндскому правительству ничего не стоило отказаться при неудаче и, вместе с тем, можно было использовать его в случае успеха. Ибо направление удара Эльвенгрейна на Петрозаводск и Лодейное Поле[10] одинаково соответствовало и отвлечению сил петроградской группы Красной армии и... оккупации восточной Карелии... При отряде находилось, между прочим, и «временное правительство», имевшее целью, кроме управления занимаемой территорией, подготовить созыв «национального собрания» (!), которое должно было объявить присоединение восточной Карелии к Финляндии... Достойно внимания, что все это предприятие подготовлялось втайне от русских организаций. Отряд Эльвенгрейна силою не более 1,5 тыс. человек имел вначале успех, но вскоре был разбит большевиками и рассеялся.

Период междувластья оказался трагическим для оккупированной немцами Северо-Западной области[11]. Так называемая Северная, или Псковская, армия[12], к декабрю 1918 г. достигнув численно 4,5 – 5 тыс. человек, не получила дальнейшего развития. В ней не был даже разрешен вопрос о возглавлении. Ненормальность такого положения отзывалась на успехе набора, и поэтому в Пскове временами появлялись плакаты с именами видных генералов, в качестве предполагаемых командующих армией, по-видимому, без их ведома и согласия. Так, военный представитель армии в Киеве в середине октября телеграфировал в Псков: «Бессмысленно ждать командующим Драгомирова, который находится (в) Добровольческой... Точное имя командующего необходимо для вербовки людей... На этой почве много отказов. Вандам не популярен. Келлер в Киеве. Уполномочиваете ли вступить (с ним) в переговоры»[13].

И военное представительство, и псковские общественные организации в лице Дерюгина обратились к ген. графу Келлеру с просьбой принять на себя командование Северной армией, армией без средств, находившейся в полной зависимости от немцев. Гр. Келлер поручил генералу Розеншильд-Паулину отправиться в Яссы просить материальной помощи у союзников. Придавая огромное значение прибалтийскому району и направлениям Ревель – Петроград и Либава – Петроград, он считал необходимыми предпосылками успеха формирования армии и ее операций: 1) Занятие союзным флотом Ревеля и Либавы; 2) отпуск широких кредитов; и 3) передачу немцами армии богатых русских складов Пскова, Двинска, Вильны и друг, городов оккупационной зоны.

И в начале ноября, после крушения Центральных держав, в период расцвета надежд на союзническую помощь, гр. Келлер решился принять командование, поставив Северную армию в зависимость от Екатеринодара. 2 ноября он прислал мне телеграмму: «Признаете ли Вы меня командующим Северной Псковской монархической армией или мне следует сдать эту должность. Если признаете, то с какими полномочиями. Необходимо разрешение принять меры к охране разграбляемых в Малороссии военных складов, воспользоваться украинскими кадрами и продолжать формирование, для чего необходим немедленный отпуск денег, которые можно добыть в украинском правительстве».

Я ответил принципиальным согласием. Хотя первые шаги нового командующего, политическое окружение и декларативные заявления его вызывали некоторое смущение... Но прошло всего три дня и обстановка в корне изменилась: гр. Келлер телеграфировал[14] мне, что «по настоянию общественных кругов, гетмана Украины и его правительства (он) принял на себя всю полноту военной и гражданской власти на Украине»[15].

Северная армия осталась без главы[16]. В силу внутренней распри, за несколько дней до ухода немцев, оставил свой пост заместитель командующего генерал Вандам, и его место занял полковник Неф. Полувооруженные добровольческие отряды начали стягиваться к железнодорожным узлам и Пскову, в надежде при немецкой помощи остановить наступление слабых советских сил. Во Пскове объявлена была мобилизация 12 возрастов (18–30 лет), которая не имела никакого успеха.

В то же время собравшийся вновь в конце ноября в Ревеле Национальный эстонский совет[17], правительство[18] и «главнокомандующий» полк. Лайдонер, приступили, в свою очередь, к формированию вооруженной силы: в Ревеле, Пернове, Нарве и др. городах, собирали по мобилизации небольшие отряды, преимущественно из бывших эстонских батальонов, которые Лайдонер начал развертывать в две дивизии.

Южнее, в губерниях Белоруссии, раздавались безнадежно призывы Минской, Виленской и других рад и правительств к формированию «национальной армии для защиты суверенных прав Белорусского народа». Члены их частью остались на местах, частью попали в волну всевозможных эвакуации, создавая затем «полномочные» и «всенародные» органы белорусской власти в Минске (коммунистич.), в Вильно, Гродно, Ковно, Киеве, Одессе... Все – одинаково немощные и все – враждебных друг другу ориентации. Одно из таких «правительств» – инженера Бахановича, обосновавшееся в Одессе, в январе – феврале 1919 г. серьезно мистифицировало Екатеринодар. Не зная тогда всех этих деталей и придавая большое значение созданию противобольшевистской организации и вооруженной силы в западной России, я по докладу военного управления согласился поддержать это движение материально и послать туда кадр военного командования. Но вскоре выяснились самозваный и авантюристический характер «правительства» и безнадежность положения в Белоруссии. Кредит был вовремя закрыт, и связь Юга с Западом, в смысле явной или тайной совместной работы, так до конца и не налаживалась.

Делегации ото всех этих правительств появились в Берлине, в Яссах, Париже, и Сазонов[19] безнадежно добивался ответа от Екатеринодара – кто же является истинным представителем Белоруссии?..

Эвакуация германскими войсками Эстляндии и Северо-Западной области протекала при совершенно иной обстановке, чем в Финляндии. Немцы уходили, провожаемые сожалением небольшой лишь части немецкой и русской буржуазии, равнодушием широких слоев русского населения и враждебным злорадством эстонцев, безразлично – большевиков и националистов – пасынков немецкого оккупационного режима. Железные дороги были забиты, и потому конница и артиллерия потянулись походным порядком; хлынули беспорядочными толпами и дезертиры.

Уходя, германские войска по частной инициативе и организованно, с ведома высших властей и комитетов, увозили «военную добычу», подводя под это понятие не только всякого рода базисные запасы, казенное русское имущество, но и подвижной железнодорожный состав и частное добро русских граждан – частью беспризорное, частью реквизированное. Ограбление Минска, например, достигло таких размеров, что вызвало серьезные волнения в городе, частную забастовку железнодорожников и протест совета комиссаров. Последний, впрочем, отнес эти события за счет «немецких контрреволюционеров», стремящихся «поссорить между собой революционные народные массы Германии и России»[20].

Желание уехать домой и увезти добро доминировало над политическими симпатиями. Германцы относились равнодушно и к большевикам, и к русским, и к местным национальным формированиям. Временами у немцев происходили с ними столкновения, чаще, однако, – с большевиками, выступление которых в Ревеле, Клинцах и других пунктах окончилось для последних весьма плачевно. Комитеты отменили официально выдачу средств и боевого снаряжения проти-вобольшевистским организациям, затруднив до крайности возможность дальнейшего их формирования. Одновременно неофициально происходила широкая распродажа «по вольным ценам» и русского, и немецкого военного снаряжения, попадавшего, по преимуществу, в руки красногвардейцев...

Большевики силами, первоначально не превышавшими 2–3 слабых дивизий, следовали почти беспрепятственно за немецкими войсками, захватывая один за другим западные города, вводя в них советскую власть и жестоко расправляясь с буржуазией. Почти без сопротивления они прошли по Белоруссии, заняв Вильно, Минск, Лиду, Барановичи. 25 ноября, после краткого боя, пал Псков, и Северная армия стала отходить в двух направлениях – на Валк и Юрьев. Большевики, тесня эстонско-русские отряды, к середине января достигли линии Везенберг – Юрьев – Валк, угрожая Ревелю и отрезав сухопутное сообщение между Эстонией и Латвией. На этом успехи их замерли.

В Эстонии борьба приняла скоро характер исключительно национальный – под лозунгом независимости страны от России... В таком политическом аспекте в борьбе приняли участие и внешние силы: Англия и Финляндия – по расчету и русская Северная армия – в силу роковой необходимости.

Английское правительство проявило большой интерес к прибалтийским новообразованиям. Английский флот появился в Ревеле, английские военные и дипломатические представители приобрели решительное влияние на политику эстонского правительства. Вместе с тем, Англия начала оказывать серьезную экономическую помощь Эстонии и доставлять ей военное снабжение. Цена такой дружеской услуги, помимо установившегося в скрытом виде английского протектората над Эстонией, оказалась немалой: Ллойд Джордж вел настойчивые переговоры с эстонским правительством о долгосрочной аренде островов Эзеля и Даго, и только вмешательство французского правительства остановило возникновение нового Гибралтара в Балтийском море.

В то же время, в середине января, по инициативе Финляндии, начались переговоры между нею и Эстонией об унии этих двух новообразований как «наилучшей гарантии против русской опасности». Обращенная в разгар взаимных конвенансов, просьба Эстонии о помощи нашла широкий отклик: финляндские добровольцы потекли в Эстонию, и сформированные из них отряды под начальством финского генерала приняли в январе и феврале видное участие в боях на юрьевском направлении. Но надменность начальников и бесчинства финских добровольцев в крае, на который они смотрели, как на покоренный, вызвали вражду между народностями и серьезное столкновение между правительствами. К тому же англо-американская комиссия, имевшая большое влияние на эстонское правительство, отнеслась к проекту унии сдержанно, «не находя в таком соединении достаточно серьезной экономической базы». Эти причины похоронили надолго планы военного сотрудничества[21]и идею политической унии соседних новообразований. Идею, острием своим направленную всецело в сторону будущей России.

Наконец, большую роль в освобождении края от большевиков сыграла Северная армия, переименованная в Северный корпус. Попав при отступлении на территорию «независимой» Эстонии, командир его, полк. Неф, заключил с эстонским правительством договор[22], в силу которого устанавливались «общие действия, направленные к борьбе с большевиками и анархией». Корпус подчинялся эстонскому военному командованию, поступал на содержание эстонской казны, получал право комплектования неэстонскими гражданами, ограниченное, однако, условием, чтобы численность его не превышала 3,5 тыс. человек...

Таким образом, идея борьбы в государственном масштабе временно падала, русские контингенты обращались в служебное начало для частных целей, в которых поражению большевиков неизменно сопутствовало углубление и закрепление разрыва государственной связи окраины с Россией... Естественно, что в психологии командования и офицерства это положение воспринималось только как тягостный этап, на котором за временный приют оно платило честно своею кровью.

Ведя борьбу за свою независимость, эстонцы требовали безоговорочного признания ее. Русское командование не хотело брать на себя такой ответственности... «На одном из заседаний старших чинов в Ревеле, – говорит ген. Родзянко[23], – я заявил, что признание является совершенно необходимым, если русские люди хотят в борьбе своей с большевиками опираться на Эстонию, и предлагал объявить... о признании Северным корпусом независимости Эстонии». Командир корпуса полк. Дзерожинский[24] ответил, что «в принципе он совершенно согласен, но не знает, как посмотрят на это русские люди, и что, поэтому, он сделает эстонскому правительству такое заявление, какое найдет для себя, как для русского офицера, более приемлемым»[25].

Такая неопределенность вызывала взаимную подозрительность и недоверие, хотя образ действий Северного корпуса оставался строго лояльным и в политическом, и в военном отношении за все время пребывания его на территории Эстонии.

Как бы то ни было, соединенными усилиями и русских, и финляндских, и эстонских войск большевики были остановлены и отброшены к Чудскому озеру; к концу февраля они начали новое наступление, более серьезными силами, в общем направлении от Пскова на Валк, но были разбиты вновь. И к весне армия Лайдонера прочно занимала оба берега Наровы, западный берег Чудского и далее по границе Псковской губернии на Мариенбург, прикрывая этнографические пределы Эстонии. Английский флот имел небольшое столкновение с советской эскадрой в Финском заливе, но от участия в операциях против большевиков решительно уклонился. А в то же время, начиная с весны 1919 г., Москва настойчиво предлагала Эстонии мир...

Стратегическое значение Северо-Западного противобольшевистского фронта было чрезвычайно велико. Близость Петрограда[26], возможность организации обеспеченной союзным флотом базы по Балтийскому побережью и боевого содействия флота; удобство морских сообщений с союзными державами и легкость снабжения ими противобольшевистских армий; богатые склады русских и немецких боевых припасов в прифронтовой полосе бывшего театра мировой войны; наконец, огромный запас людских контингентов, который представляла из себя миллионная армия русских пленных, собранная в концентрационных лагерях Германии и бывшей Австро-Венгрии[27] – масса, подорванная морально и неустановившаяся в политическом отношении, но могшая все же выделить большое число здоровых, пригодных элементов. Воздействие в этом направлении на правительства Согласия, на печать и общественное мнение Европы велось долго и настойчиво частными и официальными русскими организациями, проявившими в этом вопросе полное единомыслие.

Вопрос о военном возглавлении движения прошел с некоторой внутренней борьбой и впоследствии стал роковым на почве столкновения германской и союзнической ориентации... Одно время на пост главнокомандующего Северо-Западным фронтом выдвигался ген. Вас. Иос. Гурко. С ведома ли английского правительства или по собственной инициативе с ним вступил в частные переговоры по этому поводу английский военный представитель в Прибалтике. Ген. Гурко поставил весьма решительно три основных вопроса, от правильного разрешения которых, по его убеждению, зависел успех предприятия: 1) какие политические или экономические цели преследуют союзники в виде компенсации за помощь? 2) какие средства – денежные и материальные, намерены они предоставить? 3) и будет ли русский главнокомандующий облечен полною мочью? Ответа не последовало, и переговоры прекратились. В дальнейшем на авансцене западно-русских событий фигурировало исключительно имя ген. Юденича. Но, по совокупности различных обстоятельств, движение на Западе, развиваясь совершенно самостоятельно, было поставлено все же в моральную, позже в официальную зависимость от Востока и Юга. Так относилось к вопросу высшего возглавления офицерство, так гласили заявления составных частей фронта – Северного корпуса, отряда кн. Ливена и др.; союзники во время переговоров ставили открытие кредитов в зависимость от согласия адмирала Колчака; так же, наконец, смотрели и прибалтийские новообразования, выражая опасение, чтобы «панрусские правительства Колчака и Деникина и русская Северо-Западная армия, сражающаяся под их знаменами... не нарушили бы (нашей) независимости»[28].

21 января 1919 г. ген. Юденич послал адмиралу Колчаку телеграфный доклад, рисующий ту первоначальную военно-политическую базу, на которой строился Северо-Западный фронт: «...С падением Германии открылась возможность образования нового фронта для действия против большевиков, базируясь на Финляндию и Прибалтийские губернии... Около меня объединились все партии от кадет[ов] и правее. Программа тождественна с Вашей. Представители торгового класса, находящиеся в Финляндии, обещали финансовую поддержку. Реальная сила, которою я располагаю в настоящее время, – Северный корпус (3 тыс.)[29]и 3–4 тыс. офицеров, находящихся в Финляндии и Скандинавии...[30] Я рассчитываю также на некоторое число – до 30 тысяч – военнопленных офицеров и солдат... Без помощи Антанты обойтись нельзя, и в этом смысле я вел переговоры с союзниками, но положительного ответа еще не имеется. Необходимо воздействие союзников на Финляндию, дабы она не препятствовала нашим начинаниям и вновь открыла границу для русских беженцев, главным образом, офицеров. То же в отношении Эстляндии и Латвии... Необходима помощь... вооружением, снаряжением, техническими средствами, финансами и продовольствием не только на армию, но и на Петроград... Вооруженная сила не требуется – достаточно флота для обеспечения портов. Но, если таковая будет, то это упростит и ускорит решение. Благоволите поддержать мое ходатайство перед Антантой...»[31]

Посылая мне копию этой телеграммы, ген. Юденич писал: «Я обращаюсь к Вам с просьбой – помогите мне. Не можете уделить из имеющихся у Вас средств – я знаю, до последнего времени Вы сами во всем нуждались – убедите наших представителей в Париже, убедите союзников. Если моя личность не угодна адмиралу Колчаку, Вам или союзникам, сообщите – я отойду в сторону, передав дело другому, но не губите самое дело»[32]. Последняя фраза вызвана была, по-видимому, слухами, что южное правительство относится отрицательно к формированиям на Северо-Западе и лично к ген. Юденичу. Английское военное министерство действительно запрашивало мое мнение о ген. Юдениче. Я знал его весьма мало, но, считая, что уклонение от ответа может повредить делу снабжения западных формирований, дал отзыв благожелательный[33].

Моральная, дипломатическая помощь и отчасти облегчение прохождения вопросов комплектования и снабжений – это все, что мог сделать и делал Юг – непосредственно и через военного представителя в Париже ген. Щербачева.

Время проходило. Прошла зима и весна 1919 года, события шли своим чередом, а ген. Юденич и Русский комитет, возглавляемый Карташевым, все еще оставались в Гельсингфорсе, продолжая малорезультатные переговоры с представителями держав Согласия, с правительствами Финляндии и Эстонии.

Пока, таким образом, в Гельсингфорсе находился в потенциальном виде главнокомандующий Северо-Западным фронтом, полупризнанный англичанами, но не Проявляющий своей власти и руководства, Северный корпус жил независимо от него своей жизнью. Под командой сначала полковника Дзерожинского, потом, после мирного переворота, учиненного ген. Родзянко[34], корпус в середине мая перешел в наступление в Петроградском направлении, разбил 7-ю армию большевиков и при содействии одной дивизии эстляндцев, занявшей Псков, продвинулся к Красной Горке и к востоку от Пскова, серьезно угрожая Гатчине и Луге. Большевистские войска целыми полками переходили на сторону белых, и корпус, возросши в числе бойцов, был переименован в Северную, потом в Северо-Западную армию, независимую уже в командном отношении от эстонского главнокомандующего Лайдонера.

Между тем в середине июня последовало утверждение адмиралом Колчаком в звании главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Юденича, которому, вместе с тем, предоставлено было «осуществлять верховную власть именем Верховного Правителя в губерниях, освобожденных (его) войсками»[35].

Ко времени, когда ген. Юденич переехал со штабом в Эстонию (июль), Северо-Западная армия стояла на фронте от Копорского залива (Пейпия) до станции Молосковицы (в полпути между Нарвой и Гатчиной) и оттуда в сорока верстах западнее Луги и в 20 верстах восточнее и южнее Пскова, до р. Великой. На этом фронте располагалось два корпуса, общею численностью в 12 460 штыков и сабель. Эта армия лишена была самого необходимого, ходила в отрепьях, до осени снабжалась почти исключительно средствами, отбитыми от большевиков, и денежное довольствие, сначала весьма скудное, получала от эстонского правительства, потом, за неимением иных источников, – от перепродажи американской муки, предназкаченной для населения западной России. Щедрые в отношении эстонцев, англичане пока ничего не давали армии. А постоянные трения с эстонским правительством и не прекращавшиеся мирные переговоры между Эстонией и Латвией с советской Россией ставили весь тыл армии в положение тяжелой и опасной неопределенности.

Большевики решительно не верили в серьезность угрозы своему западному фронту. Даже майские успехи Родзянко не заставили их переменить свое отношение к нему. Переговоры о мире с эстонцами и латышами, по выражению Бронштейна, «имели характер опиума, поселив уверенность, что война на этом фронте близится к концу... Мы снимали, поэтому, с фронта 7-й армии и хорошие части, и лучших работников, и командиров, и опытных военно-политических работников»[36]. Все шло на Юг!..

Только осеннее наступление генерала Юденича вызовет панику в Петрограде – у Зиновьева и Советов – и побудит советское командование «с лихорадочным напряжением» возвращать на Западный фронт и силы, и людей.