Глава VII

 

Кубань: атаман Филимонов, правительство Сушкова и Законодательная рада

 

5 декабря Рада утвердила кубанскую конституцию[1], предпослав ей следующую декларацию: «Мысля себя неразрывно связанным с Россией, единой и свободной, население Кубани твердо стоит на прежней своей позиции: Россия должна быть федеративной республикой свободных народов и земель, а Кубань – отдельной составной ее частью. Ныне же Кубанский край, стоя на пути государственного строительства, сохраняет за собой всю полноту государственной власти в пределах Края и управляется органами, поставленными его населением».

«Носителями законодательной власти» в Кубанском крае признаны были Краевая и Законодательная рада, а «носителями исполнительной» – безвластный атаман и ответственное перед Законодательной радой правительство. При обсуждении текста присяги для атамана и членов рад в заседании правительства Быча произошло разногласие: часть членов настаивала на оставлении употребленной в проекте фразы – «нося в сердце своем любовь к матери-России» (вариант – «к Родине»); Быч и большинство других требовали исключения приведенных слов, на том основании, что «присяга имеет целью связать человека в отношении честного исполнения возложенных на него определенных обязанностей; обязать же кого-либо чувством любви к матери-России или к Родине нельзя»[2]... В результате оба понятия были из текста изъяты, и кубанские правители обязывались направить свой путь к «пользе Государственной и к величию Кубанского Края».

Атаманский вопрос составлял главное событие, вокруг которого сосредоточились усилия борющихся групп. Наиболее сильной по организованности и численности была «черноморская» группа, тем более что весь административный аппарат, денежные средства, казенная печать и «осведомительный отдел» сосредоточивались в руках правительства Быча и направлены были всецело в интересах его единомышленников. Оппозиция, по преимуществу депутаты линейных отделов, была раздроблена, группируясь вокруг отдельных членов Рады, разбивая свои голоса в пользу нескольких кандидатов – полк. Филимонова, Ляхова, Покровского и других генералов[3], тогда как «черноморцы» единодушно проводили в атаманы Быча. Только перед самыми выборами по инициативе полковника Чекалова образовалась более сильная организация, по преимуществу линейцев, принявшая название «казачий круг», основавшая газету и поставившая своей задачей «борьбу с сепаратизмом и демагогией правительственной группы и полное соглашение с командным составом Добровольческой армии».

К декабрю в Раде шло состязание из-за атаманской булавы только уже между Бычом и Филимоновым – средствами, весьма неразборчивыми, практикуемыми, впрочем, во всех парламентах мира. В числе интимных деталей этой борьбы можно отметить небезынтересный случай: лицо, близкое к Бычу и ведавшее официально политической работой в его кабинете, вело кампанию за Филимонова, освещая и ему, и председателю Особого совещания всю игру противной стороны...

Командование приняло также участие в атаманских выборах, но вполне лояльное, оказав моральное содействие полк. Филимонову; заинтересованные круги были осведомлены, что избрание Филимонова даст прочное основание для соглашения Кубани с Добровольческой армией. Мне указывали настоятельно еще на другую возможность – поддержать кандидатуру ген. Покровского... Покровский сумел бы, вероятно, мерами суровыми и кровавыми подавить кубанскую оппозицию, но пошла ли бы за ним казачья масса и куда повел бы он ее – это никто предугадать не мог.

В разгаре предвыборной борьбы по распоряжению куб. военного прокурора Лукина был арестован помощник Быча по управлению ведомством продовольствия – ген. Букретов по обвинению в ряде злоупотреблений. Оппозиция выдвинула и прямые обвинения против Быча – в заключении им заведомо убыточных для края договоров... Атмосфера обострялась до крайности, и в Раде ораторы не жалели черных красок для опозорения противных кандидатов. Под влиянием всех этих обстоятельств Быч снял свою кандидатуру в атаманы; Рада не приняла отказа; 5 декабря состоялась баллотировка, и полк. Филимонов 275-ю голосами был переизбран кубанским атаманом.

Председателем правительства стал Сушков, членами такие же умеренные представители бывшей оппозиции, в том числе большие доброжелатели Армии – полковники Н. Успенский (управ, внутр. дл.) и Науменко (воен. управл.). Создавалась, таким образом, как будто благоприятная обстановка для урегулирования наших взаимоотношений...

Но над правительством довлела Законодательная рада, впитавшая в себя наиболее активные элементы «черноморской группы». Еще в последние дни Краевой рады (13 февр.), новая оппозиция – прежняя правительственная партия – показала, что она далеко не бессильна... Под ее ударами по вопросу о «недостаточно настойчивом и энергичном осуществлении постановлений Рады» 13 марта Сушков и весь состав правительства сочли себя вынужденными подать в отставку. Под впечатлением этого правительственного кризиса через два дня состоялось закрытие Краевой рады, которую атаман напутствовал словами: «...Я расстаюсь с вами, господа, с чувством неудовлетворения... Смысл и ценность (ваших решений) заключаются в том, чтобы вносить спокойствие, порядок, единение... И вот мне думается, что этого единения нет. Следующее наше свидание поэтому будет скорее, чем вы желали бы».

 Рада обласкала всех: атамана Филимонова – линейца и автономиста – из полковников произвела через чин в генерал-лейтенанты; выразила желание о производстве в генерал-майоры полковника Шкуро – инициатора предполагавшегося переворота, приверженца Добровольческой армии – «за выдающиеся военные подвиги»; и б. управляющего военным ведомством, полковника Савицкого – шовиниста и самостийника – «за самоотверженную защиту прав и идей кубанского казачьего войска и Краевой рады перед высшим командованием»[4]. Всех почтила и всем искренно рукоплескала.

С 13 февраля в продолжение почти трех месяцев длился перманентный кризис правительства. Все усилия атамана сформировать новое правительство оказались безрезультатными, и у власти оставалось «временно» старое. Не выражая формально недоверия правительству Сушкова, Законодательная рада подвергала его, как и командование, поношению в каждом своем заседании, в каждом номере своего официоза «Кубанский край», издававшегося к тому же в краевой типографии, на счет казны... Газета в политическом задоре, пороча всемерно Кубанское правительство и Добровольческую армию, дошла даже до восхваления большевизма и призыва к отказу исполнять распоряжения командования[5]. Против Рады в формах более сдержанных выступали правительственный орган «Вольная Кубань» и листовки «культурно-просветительного отдела» и с большей резкостью – «российская печать».

Создавалось положение, напоминавшее в миниатюре взаимоотношения Временного правительства и Совета рабочих и солдатск. депутатов, – положение, которое Сушков, не без основания, так определил в последней своей речи: «...Вы хотите свалить правительство до войскового атамана включительно, но взять власть вы боитесь. Вы протягиваете к власти дрожащие руки. Действуйте прямо, не прикрываясь красивыми покровами. Берите власть, от которой правительство отказывалось открыто»[6].

5 мая, после резолюции недоверия, вынесенной наконец Законодательной радой, правительство Сушкова ушло в отставку. Его сменило правительство Курганского, составленное из лиц «черноморской группы», враждебное Армии.

Эта внутренняя рознь, поражавшая территорию войны и ближайшего тыла, отражалась чрезвычайно вредно на интересах борьбы. Она накопляла горючий материал в тылу и на фронте, понижала воодушевление кубанских войск и казачества, парализовала деятельность правительства, чувствовавшего себя непрочным, и тем вносила большое расстройство в хозяйственно-экономическую жизнь края.

Междоусобная война кубанских деятелей имела характер чисто политический. Борьба за власть. Если не считать небольшой группы крупной кубанской буржуазии (Бабкин, Маймулин и др.), преследовавшей интересы своего класса и выдвигавшей своим орудием ген. Покровского, то вне рамок общероссийского вопроса, в области социального уклада и своеобразного казачьего демократизма, оба сектора кубанской общественности существенно не расходились. Главнейшие обвинения, которые предъявляли Рябовол и Законодательная рада правительству Сушкова, сводились к тому, что оно не проводит немедленного объединения новообразований Юга и выделения Кубанской армии и не ведет борьбы, а наоборот поддерживает дружбу с Добровольческой армией[7].

Командование и Особое совещание в свою очередь совершенно не вмешивались во внутренние дела Кубани, поскольку они не затрагивали общенациональной идеи борьбы, единства Армии и вопроса ее снабжения. Но и эти вопросы оказались почти неразрешимыми, ставя правительство Сушкова между молотом и наковальней, вызывая гибель оппозиции и неудовольствие командования, не всегда считавшегося с исключительной трудностью положения и с фактом подневольного бытия атамана и правительства. Не считая возможным переход власти в крае всецело в руки самостийников и вместе с тем избегая неизбежно кровавого переворота, мы – и я, и Филимонов – выходили, естественно, на скользкий и зыбкий путь компромиссов.

13 февраля Рада постановила «не позже марта созвать в Екатерине даре конференцию из представителей Дона, Кубани, Терека, Дагестана, Крыма, Армении, Азербайджана и т. д.[8] на предмет составления и принятия союзного договора и конституции». Сушков во исполнение этого постановления решил обратиться к правительствам этих территорий с приглашением прислать своих представителей на конференцию к 5 мая. Такое же приглашение прислано было и мне[9]. Председатель Особого совещания ген. Драгомиров ответил от моего имени отказом[10], мотивируя его следующими положениями: 1) Командование может участвовать только в такой конференции, которая приняла бы принцип «воссоздания Единой и Неделимой России с предоставлением самоуправления отдельным ее областям»; 2) Командование отказывается входить в соглашение с теми новообразованиями, «которые строят свое благополучие на отторжении от России»; 3) В частности Грузия находится в состоянии войны с Добровольческой армией, и приезд грузинских представителей поэтому недопустим; 4) Горские народы Северного Кавказа и Дагестана «находятся под верховным управлением главнокомандующего, а потому посылка им приглашений, минуя главнокомандующего, будет рассматриваться как действие, явно враждебное».

Конференция не состоялась. Я считаю своей ошибкой воспрепятствование ее осуществлению. Опасения наши в отношении усиления таким путем центробежных течений были, вероятно, преувеличены. Между тем картина, которую представила бы екатеринодарская конференция, преломив в горниле словопрений все вожделения окраин, – я убежден в том – была бы достаточно внушительна, чтоб разрушить в конец легенду о спасительности в то время лозунга общей «федерации» или «конфедерации» в борьбе Юга за освобождение России.

В перечне «держав», которые приглашались на конференцию, на этот раз отсутствовала Украина. Атаман Петлюра, потеряв Киев, вел в это время неудачную борьбу за последний клочок украинской земли возле Шепетовки. Официально Кубань с начала выступления Петлюры «сохраняла нейтралитет в борьбе между правительством гетмана и организациями Петлюры и Винниченко». Тайно – связь кубанских самостийников с петлюровским штабом, начавшаяся задолго до переворота, не прекращалась, будучи направлена острием своим против Добровольческой армии. Петлюра, несомненно, имел основание тотчас по вступлении в Киев обратиться с приветом в лице Рябовола «к братам по крови, украинскому, кубанскому лыцарству»[11] и говорить об «объяднани украинского нарида вид Кубани по Сян»... На заседании 15 ноября председатель первого правительства Быч, по поводу предполагавшегося мною выдвижения дивизий Май-Маевского в Донецкий район для прикрытия левого фланга Донской армии и Ростовского направления от вторжения большевиков, сделал заявление[12].«...Добровольческая армия бросает войска на Украину. И если она поддержит гетманское правительство, то нам, казакам, это будет тяжело. Я это буржуазное правительство поддерживать не могу»...

Таким образом, государственные по внешнему своему впечатлению речи Быча и «черноморцев» о «широком фронте», о «союзе от Закавказья до Белоруссии» оказались только тактическим приемом. Всего месяцем раньше, когда Украина твердо блюла идею суверенности, кубанский атаман и правительство «приветствовали его светлость (пана гетмана) и правительство державы украинской» и писали им: «Буде на то воспоследует согласие Вашей Светлости, (мы решили) поставить вопрос о заключении в ближайшее время соглашения... Питая уверенность, что исстари связанные... полной ярких примеров борьбой за независимость Украины и Кубани, (обе страны) вновь явят пример могучего братского союза»[13]... Но когда 1 ноября гетман объявил грамоту о федерации с Россией и вскоре после этого у Белой Церкви зашевелился Петлюра, отношения изменились: в кубанской политике произошел крупный сдвиг, как раз обратный тому, который повернул Добровольчество в сторону единения с Украиной. Кубанские самостийники строили «широкий фронт» не для этой цели. Это был фронт центробежных сил, на котором, естественно, Добровольческой армии места не находилось.

Осенью 1918 г. в Екатеринодаре появился «министр-резидент» гетманского правительства барон Боржинский, оказавшийся тайным сподвижником директории, а в конце года и другой агент по иронии судьбы «горячо рекомендованный гетманом Рябоволу»[14] – полковник Блохин (псевдоним Здобутволя) с несколькими спутниками. В январе 1919 г. чинами нашей контрразведки был задержан курьер Блохина, ехавший в Киев с большой корреспонденцией, в том числе с докладами на имя Петлюры и Грекова. Возникшее следственное дело обнаружило большую агитационную работу украинцев на Кубани и тесный контакт членов директории, при посредстве Боржинского и Блохина, с кубанскими самостийниками – Бычом, Рябоволом, Макаренкой и друг.

По захваченным письмам обрисовалась и колоритная фигура Блохина. В 1915 г. он попал в плен к австрийцам, был начальником солдатского лагеря в Зальцведене и затем командовал сформированной австрийцами дивизией «синежупанников». Появившись в Киеве во времена гетмана, он, поддерживал связь с Украинским национальным комитетом, вошел в доверие к гетману и командовал у него Черноморским полком, вскоре расформированным за большевицкое настроение. При выступлении Петлюры Блохин был командирован последним «подымать Кубань». Мрачная ненависть Блохина к России сквозит в каждом письме[15]. «Готовься, – пишет он в одном месте, – к кровавой борьбе с проклятым москалем – представителем великой Руси, пускай в последний раз умоется в крови бедная наша мать Украина»...

В докладе Блохина Петлюре описана была подробно его деятельность[16]. По дороге на Кубань Блохин «раздавал призывы уважаемой директории, а, приехав в Екатеринодар, немедленно явился к Луке Лаврентьевичу Бычу (мой родственник)[17] и передал от Вас (Петлюры) поклон. Информировал Л. Л. о требованиях и домоганиях украинского народа и передал призыв директории, который я с великой опасностью довез до места»... Пользуясь своими связями Блохин получил в командование запасный кубанский батальон на Тамани, но это не удовлетворяет его – он желает попасть в члены Рады: «Лука Лаврентьевич имеет меня в виду, Рябовол говорит, что все будет отлично»... Мечтает о назначении «на великий пост – атамана Черноморского отдела, если не перебьют добровольцы-черносотенцы».

Одновременно Блохин со своими спутниками вел широкую пропаганду против Добровольческой армии и распространял брошюры по станицам и по отделениям «Центральной Просвиты», во главе которой стоял один из лидеров самостийников – Бескровный, а в числе членов – видные представители Законодательной рады. Эти брошюры (издания М. Грушевского, «катехизис украинца» и проч.) проповедовали единство «украинской нации» от Сана до Кавказа, ненависть к России и «изгнание чужеземцев-угнетателей».

Когда в газете «Кубанец» и на Армавирском «Съезде уполномоченных казачьего круга» поднято было это дело и упомянуты фамилии членов Рады – Шахим-Гирея, Рябовола и др., Законодательная рада выразила доверие своему председателю и его единомышленникам и потребовала от правительства решительных мер против «клеветы и провокации «Кубанца»...

Блохин исчез. В своем последнем докладе украинскому военному министру – докладе, носящем признаки истерии и хлестаковщины, он явно преувеличивал результаты своей краткой работы, когда писал: «Казаки симпатизируют, склоняются к Украине, вот-вот будет страшное восстание»... Но кое-что было сделано действительно... 23 января пришедший из Керчи к Перекопу для действий против скопившихся в северной Таврии большевицких и махновских банд 9-й пластунский батальон (Таманский) отказался выполнить приказ, бросил фронт и самовольно двинулся на Кубань. Представители батальона заявили, что этот фронт – против Украины и что до получения указания Краевой рады пластуны драться с «петлюровцами» не будут.

Это был первый случай в Добровольческой армии невыполнения целой частью боевого приказа – случай, явившийся грозным предостережением не только для Армии, но и для кубанских властителей... Насколько мало значения имел при этом элемент национально-украинский, видно из того, что тот же батальон, переброшенный в феврале на царицынское направление, только в пути дал 50% дезертиров... Вообще Таманский округ на почве петлюровщины и ее всегдашнего спутника – повторного большевизма представлял из себя опасный очаг брожения, проявлявшегося пока сплошными разбоями и массовым дезертирством таманцев из рядов Добровольческой армии. Кубанский военный министр полковник Науменко стремился подавить таманские бесчинства суровыми мерами, а Законодательная рада, под предлогом злоупотреблений карательных отрядов, бурно протестовала и сваливала министерство[18]...

Вообще украинский вопрос, в особенности в краткий период второй директории, создавал чрезвычайно острую, напряженную атмосферу вокруг отношений Кубани и командования. Происходило какое-то сплошное «недоразумение»... Директория объявляет грамоту гетмана о федерации с Россией[19] «здрадницким актом Скоропадьского при скасувани самостийности Украинской держави» (предательским актом Скоропадского о провозглашении самостоятельности Украинской державы (укр.). – Ред.),а кубанские федералисты официально приветствуют директорию, их официоз по поводу акта воссоединения Галиции с Украиной с пафосом восклицает: «Прекрасная сестра своего замученного брата-кубанца возвратилась к своей горячо любимой матери-Украйне»[20]...

Петлюровские войска избивают русских офицеров, Петлюровский универсал[21] призывает казаков «не служить продавцам, которые сами продались и хотят Украину продать – недобитым царским министрам России и ее буржуазии, ленивому русскому офицерству, паразитам народным, собравшимся в контрреволюционное гнездо на Дону»... А секретарь украинской миссии Поливан при содействии председателя правительства Быча в то же время ведет разговоры по прямому проводу с повстанческими украинскими отрядами, сообщая им сведения о положении на территории Добровольческой армии[22]...

Посол гетмана, Боржинский, сбросив маску, в заседании Чрезвычайной рады сообщал полученные им известия об успехах Петлюры на Украине и даже привет от никому неведомого «командующего войсками Екатеринославщины Горобця»: «Вiд iмени украiнських республиканських вiйск, що повстали зараз за незалежнiсть i кращу будучину Матери Украiни на боротьбу з вiковiчними ворогами, которих репрезентуе на Кубанi (?) Киiвськiй черносотонець Шульгiн»... («От имени украинских республиканских войск, которые восстали теперь за независимость и лучшее будущее Матери Украины на борьбу с вековечными врагами, которых представляет на Кубани (?) киевский черносотенец Шульгин» (укр.). – Ред.).И Рада рукоплескала[23]...

Искушенные политики знают цену всем этим патетическим фразам воззваний, деклараций и переменчивому настроению толпы, аудитории, парламента. Но рядовая русская общественность, и в частности Добровольческое офицерство, принимали все украинофильские проявления горячо и непосредственно. Между ними и украинофилами-самостийниками вырастала острая ненависть. В печати, в собраниях, в повседневном обиходе установились вульгаризованные приемы отношений и ходячие эпитеты, из которых «предатели» для одной стороны и «черное воронье» для другой – были не наихудшими.

После ухода правительства Быча официальные отношения с украинской директорией и Петлюрой прекратились; неофициально же связь их с самостийной кубанской группой продолжалась все время при посредстве украинской миссии в Константинополе. При этом мы имели сведения, что Екатеринодар снабжал Петлюру денежными средствами и в период борьбы его с Добровольческой армией, летом 1919 года.

Так же тяжело проходил вопрос о выделении Кубанской армии. Желая дать нравственное удовлетворение кубанцам, я после поворота на север предполагал армию, предназначенную на Царицынское направление, наименовать «Кубанской», без изменения существовавшего порядка подчинения. Но под давлением Рады атаман Филимонов, после освобождения Северного Кавказа, без соглашения со мною, отдал приказ по войску: «...Ныне настало время и является возможность выполнить постановление Чрезвычайной Краевой рады – образовать свою Кубанскую армию. С этого дня все вооруженные силы, выставляемые Кубанским краем, объединяются в Кубанскую армию, под начальством походного атамана (ген. Науменко), подчиненного непосредственно мне... Для дальнейшей борьбы с большевиками Кубанская армия будет выделять части войск, сведенные в Кубанский корпус.., а остальные части армии будут заканчивать очищение, обеспечение и умиротворение края»[24]...

Борьба требовала не ослабления сил, а полного их напряжения и полного единства. Поэтому приказ остался мертвой буквой. При молчаливом непротивлении атамана, полковник Науменко ведал только тыловыми, учебными и гарнизонными частями, не вмешиваясь в командование, добросовестно боролся с дезертирством, пополнял фронт и формировал для него новые части.

В этом вопросе атаман лично разделял пожелания Рады, закрывая глаза на политические последствия выделения самостоятельной армии при условии безвластия атамана, непрочности правительственного курса и враждебности к Армии главенствующей политической партии. Во всех речах ее членов, в самостийной печати – цель овладения армией как орудием политики ставилась совершенно открыто.

«Невыполнением этой претензии всех искренно расположенных и преданных делу Добровольческой армии кубанских казаков, – писал он однажды, – дается пища, для самой вредной агитации и отнимается всякая почва у кубанцев-доброжелателей Армии... Существование Кубанской армии не будет грозить интересам общего дела и не может вызвать никаких дурных последствий для русского оружия»[25]...

Оптимизм атамана не разделяла вовсе сама армия в лице ее командного состава и офицерства. В один из последующих острых периодов домогательств Рады ген. Науменко послал запрос 14 старшим кубанским начальникам о возможности выделения особой Кубанской армии и от 13 из них получил ответ резко отрицательный[26].Мотивы были разнообразны: организационные, стратегические, бедность кубанского войска в командном составе и технике, наконец, главный – опасение, что «армия окажется орудием в руках самостийников и крайних федералистов»[27]...

Что же касается рядового казачества, оно с полным равнодушием относилось к этому вопросу почти до осени, когда общее утомление и начавшиеся неудачи создали более восприимчивую почву для разрушительной пропаганды, исходившей от правительства Курганского и Законодательной рады и с особенной силой обрушившейся на Армию.

Наконец, крупный вопрос – единства снабжения – также не получил разрешения. 12 и 13 марта под моим председательством состоялось совещание представителей Добр, армии, Дона, Крыма, Терека и Кубани по вопросу об объединении дела продовольствия и товарообмена на Юге России в одном коллегиальном органе при главнокомандующем[28]. Все представители пришли к соглашению, кубанцы отказались, «Вопрос затрагивает самую суть нашей экономической жизни, – говорил в Раде Рябовол. – Они ничего не могут дать. Только мы можем дать». Действительно, Кубань имела в своих руках огромную силу: невзирая на большевицкое разорение, в ее закромах к весне 1919 г. оставалось все же до 30 милл. пудов хлеба четырех урожаев, богатые запасы растительных масел и табаку – для товарообмена. Без кубанского хлеба было бы до крайности затруднительным существование Армии и потребительных районов.

26 марта было утверждено мною положение о «Совете по продовольствию», фактически не осуществленное благодаря противодействию кубанцев. Между тем с весны 1919 г. на Дону и на Тереке создалось тяжелое положение в отношении продовольствия, и главному командованию приходилось путем длительных переговоров, преодолевая сопротивление кубанского ведомства, производить наряд туда для армий и населения кубанского и ставропольского хлеба[29].

Таким образом, ни один из важнейших вопросов взаимоотношений Кубани с Добровольческой армией разрешен не был. Весь наш современный путь был усеян крупными и мелкими столкновениями, расчищался бесконечными компромиссами и вел к неизбежному разрыву.

Причины, как мы видели, многообразны и питались источниками с обеих сторон. Оставим обвинение в личном, своекорыстном стремлении к власти, которое печать и общество взводили на кубанских деятелей-самостийников. Эта область -– больше психологии, чем истории, и трудно поддается анализу. Остановимся на положениях, чисто объективных.

Кубанская революционная демократия, хотя и лишила в своей державе политических и земельных прав иногородних – половину населения области, но в отношении России блюла демократические заветы и не доверяла Добровольческой власти, считая ее реакционной, реставрационной, монархической. Неудачное управление первоначальной территорией нашей – Ставропольской и Черноморской губерниями – подрывало доверие к государственному творчеству этой власти. Безвременье открывало соблазнительные перспективы округления границ области за счет всей Черноморской и части Ставропольской губерний, главное – обладание черноморскими портами, ибо пока они в «чужих руках (командования, потом России), невозможно свободное развитие торговых отношений»[30]. Стремление к максимальной самостоятельности, естественно, толкало Кубань к союзу с единомышленными образованиями, а не к Добровольческой армии, которая исповедовала Единую и Неделимую Россию и говорила только о «широкой автономии» и о «крайне бережливом отношении к вековому укладу казачьего быта»...

Кубань хотела быть полным хозяином в своем доме, а в нем распоряжался также некто другой, и невыясненность правовых взаимоотношений порождала с обеих сторон в повседневной жизни, в практике войск и администрации целый ряд злоупотреблений, превышений власти, столкновений и обид.

Кубань хотела быть полным хозяином своих несметных богатств и вывозить их в Грузию – за равноценный товарный эквивалент, заграницу – за доллары и франки, а командование ограничивало экспорт и требовало направления хлеба, жиров и проч. в армию и в нуждающиеся районы Вооруженных сил Юга в обмен за малоценные знаки ростовской экспедиции... Известное утомление и видимая безопасность самой Кубани вызывали у многих близорукий взгляд на возможность отдохнуть и перейти к мирному порядку, а командование требовало новых призывов, новых жертв для продолжения борьбы за Россию – борьбы, конца которой не видно было.

Но над всеми этими причинами доминировала одна – главнейшая. Официальный лозунг, выброшенный «черноморской» группой для успокоения казачьей массы, гласил: «Через федерацию к Единой России». Мы этому не верили. И неверие наше получило компетентное и исчерпывающее подтверждение – правда, несколько поздно – в 1921 году. Вся соль кубанской революционной демократии, все те лица – Быч, Тимошенко, Воропинов, Намитоков, П. Макаренко и проч., и проч., которые в течение 1917–1920 гг. держали в своих руках власть на Кубани, теперь, после крушения всех фронтов, не связанные более «тактическими соображениями», открыли нам свой символ веры в прошлом, настоящем и будущем[31].

«...Ровно 4 года тому назад народ кубанский[32] ясно и твердо выразил свою волю к государственной самостоятельности... Законодательная рада, на основании этого решения, в январе 1918 г. провозгласила землю Кубанскую – Кубанской народной республикой... С того времени Краевая рада... неоднократно подтверждала государственную независимость земли кубанской...

Эти страшные 4 года прошли для населения Кубани в беспрерывной, истощающей ее силы борьбе за свою независимость... В течение трех лет Кубань боролась и против советской России, и против военных организаций, пытавшихся представлять собой Россию антисоветскую и вобравших в себя весь цвет великодержавной российской контрреволюции... Борьба за независимость Кубани есть наш основной долг, наша первая задача».

На какие внешние силы опиралась эта борьба? «Успех борьбы за независимость Кубани нам мыслится возможным не только в зависимости от усилий нашего народа, но в значительной мере и от тех отношений, которые будут установлены между Кубанью и ее естественными союзниками. Их нам указала Краевая рада в ноябре 1918 г. на Севере – суверенный Дон, Украина, Белоруссия; на Юге – Горская Республика, Грузия, Азербайджан, Армения. С ними мы намерены установить или укрепить не только отношения добрососедства и дружбы, но считаем необходимым войти с ними в самые тесные договорные отношения на базе взаимного признания суверенности каждого из этих государств и взаимной помощи военной, дипломатической, экономической и финансовой».

Какая же роль предназначается при этом русским людям и России? «Мы будем искать себе союзников также и в среде демократических русских политических групп и течений, при условии, если эти группы вполне определенно и совершенно искренно будут признавать право Кубани, как и других территорий и национальностей бывшей Российской Империи, на полное самоопределение и политическую независимость. Со своей стороны, мы будем считать себя обязанными дать гарантии, обеспечивающие законные экономические интересы России при условии ненанесения этим ущерба суверенным правам Кубани».

При такой политической идеологии вопросы о личности главнокомандующего[33], «реакционности» его правительства, о формах верховного возглавления (диктатура или директория), наконец, о путях сложения власти (октроирование свыше или сговор снизу) и т. д., и т. д. значения иметь не могли. Кубанский сепаратизм по существу ополчался против национальной России.