Александр Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву

Тверь [Глава 20]

 

Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву. Главы 19, 20: Медное, Тверь. Аудиокнига

 

– Стихотворство у нас, – говорил товарищ мой трактирного обеда, – в разных смыслах как оно приемлется, далеко еще отстоит величия. Поэзия было пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихосложение шагнуло один раз и стало в пень.

Ломоносов, уразумев смешное в польском одеянии наших стихов,[1] снял с них несродное им полукафтанье. Подав хорошие примеры новых стихов, надел на последователей своих узду великого примера, и никто доселе отшатнуться от него не дерзнул. По несчастью случилося, что Сумароков в то же время был; и был отменный стихотворец. Он употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне – все вслед за ними не воображают, чтобы другие стихи быть могли, как ямбы, как такие, какими писали сии оба знаменитые мужи. Хотя оба сии стихотворцы преподавали правила других стихосложений, а Сумароков и во всех родах оставил примеры, но они столь маловажны, что ни от кого подражания не заслужили. Если бы Ломоносов[2] преложил Иова или псалмопевца дактилями или если бы Сумароков «Семиру» или «Дмитрия»[3] написал хореями, то Херасков вздумал бы, что можно писать другими стихами опричь ямбов, и более бы славы в семилетнем своем приобрел труде,[4] описав взятие Казани свойственным эпопеи стихосложением. Не дивлюсь, что древний треух на Виргилия надет ломоносовским покроем; но желал бы я, чтобы Омир между нами не в ямбах явился, но в стихах, подобных его, – ексаметрах,[5] – и Костров,[6] хотя не стихотворец, а переводчик, сделал бы эпоху в нашем стихосложении, ускорив шествие самой поэзии целым поколением.

Но не один Ломоносов и Сумароков остановили российское стихосложение.

Неутомимый возовик Тредиаковский немало к тому способствовал своею «Тилемахидою».[7] Теперь дать пример нового стихосложения очень трудно, ибо примеры в добром и худом стихосложении глубокий пустили корень. Парнас окружен ямбами, и рифмы стоят везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, тому тотчас Тредиаковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет уродом, доколе не родится Мильтона, Шекеспира или Вольтера. Тогда и Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в «Тилемахиде» найдутся добрые стихи и будут в пример поставляемы.

Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию.[8] Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно. Таково оно и будет, доколе французский язык будет в России больше других языков в употреблении. Чувства наши, как гибкое и молодое дерево, можно вырастить прямо и криво, по произволению. Сверх же того в стихотворении, так как и во всех вещах, может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет в себе естественного, то принята будет без прекословия. Но все модное мгновенно, а особливо в стихотворстве. Блеск наружный может заржаветь, но истинная красота не поблекнет никогда. Омир, Виргилий, Мильтон, Расин, Вольтер, Шекеспир, Тассо и многие другие читаны будут, доколе не истребится род человеческий.[9]

Излишним почитаю я беседовать с вами о разных стихах, российскому языку свойственных. Что такое ямб, хорей, дактиль или анапест, всяк знает, если немного кто разумеет правила стихосложения. Но то бы было не излишнее, если бы я мог дать примеры в разных родах достаточные. Но силы мои и разумение коротки. Если совет мой может что-либо сделать, то я бы сказал, что российское стихотворство, да и сам российский язык гораздо обогатились бы, если бы переводы стихотворных сочинений делали не всегда ямбами. Гораздо бы эпической поэме свойственнее было, если бы перевод «Генриады» не был в ямбах, а ямбы некраесловные хуже прозы.

Все вышесказанное изрек пирный мой товарищ одним духом и с толикою поворотливостью языка, что я не успел ничего ему сказать на возражение, хотя много кой-чего имел на защищение ямбов и всех тех, которые ими писали.

– Я и сам, – продолжал он, – заразительному последовал примеру и сочинял стихи ямбами, но то были оды. Вот остаток одной из них, все прочие сгорели в огне; да и оставшуюся та же ожидает участь, как и сосестр ее постигшая. В Москве не хотели ее напечатать по двум причинам: первая, что смысл в стихах неясен и много стихов топорной работы, другая, что предмет стихов несвойствен нашей земле. Я еду теперь в Петербург просить о издании ее в свет, ласкаяся, яко нежный отец своего дитяти, что ради последней причины, для коей ее в Москве печатать не хотели, снисходительно воззрят на первую. Если вам не в тягость будет прочесть некоторые строфы, – сказал он мне, подавая бумагу. Я ее развернул и читал следующее: Вольность… Ода… – За одно название отказали мне издание сих стихов. Но я очень помню, что в Наказе о сочинении нового уложения, говоря о вольности, сказано: «Вольностию называть должно то, что все одинаковым повинуются законам». Следственно, о вольности у нас говорить вместно.

 

1 

О! дар небес благословенный,

Источник всех великих дел;

О вольность, вольность, дар бесценный!

Позволь, чтоб раб тебя воспел.

Исполни сердце твоим жаром,

В нем сильных мышц твоих ударом

Во свет рабства тьму претвори,

Да Брут[10] и Телль[11] еще проснутся,

Седяй во власти, да смятутся

От гласа твоего цари.

 

Сию строфу обвинили для двух причин: за стих «во свет рабства тьму претвори». Он очень туг и труден на изречение ради частого повторения буквы Т и ради соития частого согласных букв: «бства тьму претв» – на десять согласных три гласных, а на российском языке толико же можно писать сладостно, как и на итальянском… Согласен… хотя иные почитали стих сей удачным, находя в негладкости стиха изобразительное выражение трудности самого действия… Но вот другой: «Да смятутся от гласа твоего цари». Желать смятения царю есть то же, что желать ему зла; следовательно… Но я не хочу вам наскучить всеми примечаниями, на стихи мои сделанными. Многие, признаюсь, из них были справедливы. Позвольте, чтобы я вашим был чтецом.

 

2 

Я в свет изшел, и ты со мною.

 

Сию строфу пройдем мимо. Вот ее содержанье: человек во всем от рождения свободен…

 

3 

Но что ж претит моей свободе?

Желаньям зрю везде предел;

Возникла обща власть в народе,

Соборный[12] всех властей удел.

Ей общество во всем послушно,

Повсюду с ней единодушно.

Для пользы общей нет препон.

Во власти всех своей зрю долю,

Свою творю, творя всех волю:

Вот что есть в обществе закон.

 

 

4 

В средине злачныя долины,

Среди тягченных жатвой нив,

Где нежны процветают крины,[13]

Средь мирных под сеньми олив,

Паросска мрамора белее,[14]

Яснейша дня лучей светлее

Стоит прозрачный всюду храм.

Там жертва лжива не курится,

Там надпись пламенная зрится:

«Конец невинности бедам».

 

 

5 

Оливной ветвию венчанно[15]

На твердом камени седяй,

Безжалостно и хладнокровно

Глухое божество…

 

и пр.; изображается закон в виде божества во храме, коего стражи суть истина и правосудие.

 

6 

Возводит строгие зеницы,

Льет радость, трепет вкруг себя;

Равно на все взирает лицы,

Ни ненавидя, ни любя.

Он лести чужд, лицеприятства,

Породы, знатности, богатства,

Гнушаясь жертванныя тли;[16]

Родства не знает, ни приязни,

Равно делит и мзду и казни;

Он образ божий на земли.

 

 

7 

И се чудовище ужасно,

Как гидра, сто имея глав,

Умильно и в слезах всечасно,

Но полны челюсти отрав.

Земные власти попирает,

Главою неба досязает,

«Его отчизна там», – гласит.

Призраки, тьму повсюду сеет,

Обманывать и льстить умеет

И слепо верить всем велит.

 

 

8 

Покрывши разум темнотою

И всюду вея ползкий яд…[17]

 

Изображение священного суеверия, отъемлющего у человека чувствительность, влекущее его в ярем порабощения и заблуждения, во броню его облекшее!

 

Бояться истины велел…

 

Власть называет оное наветом божества; рассудок – обманом.

 

9 

Воззрим мы в области обширны,

Где тусклый трон стоит рабства…

 

В мире и тишине суеверие священное и политическое, подкрепляя друг друга,

 

Союзно[18] общество гнетут.

Одно сковать рассудок тщится,

Другое волю стерть стремится;

«На пользу общую», – рекут.

 

 

10 

Покоя рабского под сенью

Плодов златых не возрастет!

Где все ума претит стремленью,

Великость там не прозябет.

 

И все злые следствия рабства, как-то: беспечность, леность, коварство, голод и пр.

 

11 

Чело надменное вознесши,

Схватив железный скипетр, царь,

На громком троне властно севши,

В народе зрит лишь подлу тварь.

Живот и смерть в руке имея:

«По воле, – рек, – щажу злодея,

Я властию могу дарить;

Где я смеюсь, там все смеется;

Нахмурюсь грозно, все смятется.

Живешь тогда, велю коль жить».

 

 

12 

И мы внимаем хладнокровно…

 

как алчный змий, ругаяся всем, отравляет дни веселия и утех. Но хотя вокруг твоего престола все стоят преклонше колена, трепещи, се мститель грядет, прорицая вольность…

 

13 

Возникнет рать повсюду бранна,

Надежда всех вооружит;

В крови мучителя венчанна

Омыть свой стыд уж всяк спешит.

Меч остр, я зрю, везде сверкает;

В различных видах смерть летает,

Над гордою главой паря.

Ликуйте, склепанны народы;

Се право мщенное природы

На плаху возвело царя.

 

 

14 

И нощи се завесу лживой

Со треском мощно разодрав,

Кичливой власти и строптивой

Огромный истукан поправ,

Сковав сторучна исполина,

Влечет его, как гражданина,

К престолу, где народ воссел:

«Преступник власти, мною данной!

Вещай, злодей, мною венчанный;

Против меня восстать как смел?»

 

 

15 

«Тебя облек я во порфиру[19]

Равенство в обществе блюсти,

Вдовицу призирать и сиру,

От бед невинность чтоб спасти,

Отцом ей быть чадолюбивым;

Но мстителем непримиримым

Пороку, лже и клевете;

Заслуги честью награждати,

Устройством зло предупреждати,

Хранити нравы в чистоте».

 

 

16 

«Покрыл я море кораблями…»

 

Дал способ к приобретению богатств и благоденствии. Желал я, чтобы земледелец не был пленник на своей ниве и тебя бы благословлял…

 

17 

«Своих кровей я без пощады

Гремящую воздвигнул рать;

Я медны изваял громады,[20]

Злодеев внешних чтоб карать.

Тебе велел повиноваться,

С тобою к славе устремляться.

Для пользы всех мне можно все.

Земные недра раздираю,

Металл блестящий извлекаю

На украшение твое».

 

 

18 

«Но ты, забыв мне клятву данну,

Забыв, что я избрал тебя

Себе в утеху быть венчанну,

Возмнил, что ты господь, не я;

Мечом мои расторг уставы,

Безгласными поверг все правы,

Стыдиться истине велел,

Расчистил мерзостям дорогу,

Взывать стал не ко мне, но к богу,

А мной гнушаться восхотел».

 

 

19 

«Кровавым потом доставая

Плод, кой я в пищу насадил,

С тобою крохи разделяя,

Своей натуги не щадил;

Тебе сокровищей всех мало!

На что ж, скажи, их недостало,

Что рубище с меня сорвал?

Дарить любимца, полна лести!

Жену, чуждающуся чести!

Иль злату богом ты признал?»

 

 

20 

«В отличность знак изобретенный[21]

Ты начал наглости дарить;

В злодея меч мой изощренный[22]

Ты стал невинности сулить;

Сгружденные полки в защиту

На брань ведешь ли знамениту

За человечество карать?

В кровавых борешься долинах,

Дабы, упившися в Афинах:

Ирой! – зевав, могли сказать».

 

 

21 

«Злодей, злодеев всех лютейший…»

 

Ты все совокупил злодеяния и жало свое в меня устремил…

 

«Умри! умри же ты стократ», –

 

Народ вещал…

 

Великий муж, коварства полный,

Ханжа, и льстец, и святотать!

Един ты в свет столь благотворный

Пример великий мог подать.

Я чту, Кромвель,[23] в тебе злодея,

Что, власть в руке своей имея,

Ты твердь свободы сокрушил.

Но научил ты в род и роды,

Как могут мстить себя народы:

Ты Карла на суде казнил…

 

 

23 

И се глас вольности раздается во все концы.

 

На вече весь течет народ;

Престол чугунный разрушает,

Самсон как древле сотрясает

Исполненный коварств чертог.[24]

Законом строит твердь природы.

Велик, велик ты, дух свободы,

Зиждителей, как сам есть бог!

 

 

24 

В следующих одиннадцати строфах заключается описание царства свободы и действия ее, то есть сохранность, спокойствие, благоденствие, величие…

 

Но страсти, изощряя злобу…

 

превращает спокойствие граждан в пагубу

 

Отца на сына воздвигают,

Союзы брачны раздирают,

 

и все следствия безмерного желания властвовати…

 

35. 36. 37 

Описание пагубных следствий роскоши. Междоусобий. Гражданская брань. Марий, Сулла,[25] Август…

 

Тревожну вольность усыпил.

Чугунный скиптр обвил цветами…

 

Следствие того – порабощение…

 

38. 39 

Таков есть закон природы; из мучительства рождается вольность, из вольности рабство…

 

40 

На что сему дивиться? И человек родится на то, чтобы умереть…

Следующие 8 строф содержат прорицания о будущем жребии отечества, которое разделится на части, и тем скорее, чем будет пространнее. Но время еще не пришло. Когда же оно наступит, тогда

 

Встрещат заклепы тяжкой ночи.

 

Упругая власть при издыхании приставит стражу к слову и соберет все свои силы, дабы последним махом раздавить возникающую вольность…

Но человечество возревет в оковах и, направляемое надеждою свободы и нестребимым природы правом, двинется… И власть приведена будет в трепет. Тогда всех сил сложение, тогда тяжелая власть…

 

Развеется в одно мгновенье.

О день, избраннейший всех дней!

 

 

50 

Мне слышится уж глас природы,

Начальный глас, глас божества.

 

Мрачная твердь позыбнулась, и вольность воссияла.

– Вот и конец, – сказал мне новомодный стихотворец.

Я очень тому порадовался и хотел было ему сказать, может быть, неприятное на стихи его возражение, но колокольчик возвестил мне, что в дороге складнее поспешать на почтовых клячах, нежели карабкаться на Пегаса,[26] когда он с норовом.



[1] Польское одеяние стихов – силлабическое стихосложение (основано на равенстве слогов в строках) – влияние западной, в частности польской, поэзии. Ломоносов и Тредиаковский писали тоническим стихом, соблюдающим равенство ударений в строке. Радищев выступает против канонизации ямба, за разнообразие размеров русского стиха.

[2] Имеются в виду произведения Ломоносова «Ода, выбранная из Иова» (вольное переложение отрывков из Библии) и «Преложения псалмов» (переложение религиозных морально-поучительных песнопений, составляющих Псалтырь).

[3] «Семира» (1768) и «Дмитрий Самозванец» (1771) – трагедии А. П. Сумарокова (1718–1777).

[4] Семилетний труд поэта М. М. Хераскова (1733–1807) – поэма «Россияда» (1771–1779), для которой образцами служили «Энеида» Вергилия, а также «Илиада» и «Одиссея» Омира (Гомера).

[5] Ексаметры – гекзаметры.

[6] Костров Е. И. (ок. 1750–1796) – переводчик «Илиады».

[7] «Тилемахида» написана русским гекзаметром (шестистопным стихом без рифмы с пятью дактилями и одним хореем).

[8] Краесловие – рифма.

[9] Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт, Расин Жан-Батист (1639–1699) – французский драматург, Тассо Торквато (1544–1595) – итальянский поэт.

[10] Брут Марк Юний (I в. до н. э.) – глава заговора против Цезаря, участвовал в его убийстве. В XVIII в. этот представитель реакционной знати казался идеальным республиканцем.

[11] Телль Вильгельм – легендарный стрелок, борец за освобождение Швейцарии от австрийского ига.

[12] Соборный – общий.

[13] Крины – лилии.

[14] Остров Парос славился своим мрамором.

[15] Оливная (оливковая) ветвь – символ мира.

[16] Гнушаясь жертвенныя тли… – гнушаясь даров, взяток.

[17] Ползкий яд – яд пресмыкательства.

[18] Союзно – совместно.

[19] Порфира – длинная пурпурная мантия, символ власти монарха.

[20] Медны громады – орудия.

[21] В отличность знак… – орден.

[22] Изощренный – здесь: изостренный, отточенный.

[23] Кромвель Оливер (1599–1658) – диктатор эпохи английской буржуазной революции, во время которой по приговору парламента был обезглавлен король Карл I (1600–1649).

[24] Самсон – библейский богатырь, обрушивший на своих врагов своды храма.

[25] Марий Гай (157-86 до н. э.) – римский полководец, стремившийся стать диктатором, боровшийся с Суллой за власть. Сулла Луций Корнелий (138-78 до н. э.) – римский диктатор.

[26] Пегас – символ поэтического вдохновения, в греческой мифологии – крылатый конь. От его удара копытом из скалы Геликон забил источник Ипокрена.