Флот Петра I

 

Азовский флот Петра I

Неудача первого азовского похода наглядно показала царю Петру, что без сколько-нибудь сильного флота приморскую крепость взять нельзя, Петра I не испугала задача построить флот на сухопутье, в Воронеже, за 1.200 верст от моря; в одну зиму достаточно сильная флотилия была готова, снаряжена и по Дону, среди бесчисленных трудностей в борьбе с мелководьем, мелями и перекатами, проведена к морю. Это гигантское предприятие одно могло бы составить славу человеку, и только позднейшие, еще более славные дела как-то заслонили в наших воспоминаниях это знаменитое возникновение морского флота на суше.

Когда Петру I указывали на почти невыполнимые трудности держать флот на чуждом совершенно море, где не было ни одной своей гавани, он отвечал, что «сильный флот сам найдет себе гавань». Можно думать, что Петр, овладев Азовом и решив строить большие корабли в Таганроге, рассчитывал разговаривать с турками о мир не на Пруте, стесненный их полчищами, а на Босфоре, где его корабли грозили бы своими пушками султанскому дворцу.

Правда, иностранные посланники доносили своим правительствам, что большая часть кораблей азовского флота годна лишь на дрова; корабли первой постройки, срубленные среди зимы, из мерзлого леса, в большинства случаев неопытными и плохими кораблестроителями, действительно, были не важны, но Петр I делал все, чтобы азовский флот явился настоящей морской силой, и, надо признать, этого он достиг. Царь сам работал не покладая рук. «Его величество, – писал Крюйс, – присутствовал в сей работе неусыпно, так с топором, теслом, конопаткою, молотом и мазаньем кораблей гораздо прилежнее и больше работая, нежели старый и весьма обученный плотник». На смену малознающих голландских корабельных мастеров для строительства флота Петром I были выписаны сведущие англичане, к ним пристали подучившиеся свои, из тех, что вместе с царем изучали кораблестроение в Голландии и Англии, как Гаврила Меншиков и Федосей Скляев, которого Петр очень ценил, как корабельного инженера.

Возникали арсеналы и портовые мастерские в Воронеже, Азове и Таганроге. Такие настоящие моряки, поступившие на русскую службу, как голландский адмирал Корнилий Иванович Крюйс и англичане Бекгам и Пембург, взяли в свои опытные руки всю организацию морского дела. Было устроено и общее управление флотом; после смерти в 1699 г. первого адмирала русского флота Ф. Я. Лефорта, носившего свое морское звание больше для почета, чем для дела, его место занял с тем же званием адмирала гр. Ф. А. Головин, много и дельно потрудившийся для создания морской силы России. Ф. А. Головин скончался в 1706 г., и тогда главным начальником флота был назначен Федор Матвеевич Апраксин, остававшийся в этой должности все время царствования Петра. Вице-адмирал Крюйс составил правила морской службы; словом, азовский флот Петра I становился большой, серьезной силой. Черное море уже пересекали русские корабли. В 1699 г. русский корабль «Крепость» прибыл в Константинополь и бросил якорь против самого султанского дворца. На турок это произвело огромное впечатление. Множество народу, иностранные послы, великий визирь, сам султан, наконец, перебывали на корабле, точно желая убедиться – подлинно ли это корабль русского флота. По донесению нашего посла Украинцева, по городу пошли слухи, что «от Керчи выходил от великого государя воинский караван в Черное море, что было в том караване 10 больших кораблей да 40 мелких, что были московы на анатолийской стороне под городами Синопом и Трапезунтом»... «Когда же капитан Пембург на корабле подпил гораздо» и стал ночью стрелять из всех пушек, провозглашая тосты, то «по всему Царь-Граду учинилась великая молва и ропот, что будто он, капитан, тою ночною пушечною пальбой давал знать другим московским кораблям, чтобы шли они на султанскую столицу». Турки очень обеспокоились и приложили все усилия, чтоб не дать ходу «морской затее» царя. Но ничего не могли сделать, пока случайная прутская катастрофа Петра I не погубила нашего азовского флота.

1-го августа 1711 г. генерал-адмирал Апраксин, находившийся при флоте, стоявшем в Таганрогской бухте, под командой адмирала Крюйса, получил царский указ, которым повелевалось: «В силу трактата, через сиятельнейшего Магмет-пашу с его султанским величеством заключенного, город Азов с землями его области, взятыми в прошлой войне, отдать обратно туркам, а новопостроенные укрепления разорить». В начале 1712 г. это и было исполнено. Мелкие суда азовского флота отвели вверх по Дону до Черкасска, корабль «Шпага», по ветхости его, сожгли, а четыре новых хотели было провести вокруг Европы на Балтийское море, но турки отказали в пропуске; тогда Петр продал эти суда со всем их вооружением и такелажем за хорошую цену туркам. Так кончил свое существование азовский флот Петра Великого, стоивший России громадных жертв людьми и деньгами. Но если пропал он, то не пропали тот опыт, те знания, которые приобретались при постройке его, а экипаж азовских судов дал хорошие, уже готовые к своему делу кадры моряков, которым пришлось действовать и создавать новый флот России на волнах менее приветливого, но обладавшего более широкими воротами в океан Балтийского моря.

 

Балтийский флот Петра I

Еще до объявления войны Швеции Петр I приказал заготовить до 600 стругов по рекам Волхову и Луге «для свейской службы». Тогда же стали собирать у бывалых людей сведения о водяном и береговых путях от устья Волхова до Орешка и далее по Неве до моря.

В Архангельске, на Ладожском и на Чудском озерах произошли уже столкновения со шведами, счастливо закончившиеся для русских, которые на простых лодках нападали на военные суда шведов и отбирали их у неприятеля. Сознавая, что без флота не овладеть Невой и ее устьями, Петр порешил постройку флота. В устьях реки Сяси, впадающей в Ладожское озеро, возникает верфь и назначается постройка шести фрегатов, «для свейских войск на Ладожском озере». В сентябре 1702 г. два фрегата флота были уже спущены на воду. В 1703 г. Меншиков, по поручению царя, смотрел реку Свирь и на берегах ее выбрал для кораблестроения местность, называвшуюся Лодейное поле; по донесению Меншикова, здесь были «леса зело изрядные». Петр сам поехал на Лодейное поле и около шести недель работал здесь без устали, заложив и начав постройку 7 фрегатов, 5 шняв, 7 галер, 13 полугалер, 1 галиота и 13 бригантин. Кроме Лодейного поля, суда строились еще на Луге, в Селицком рядке.

Русские суда петровского флота строились по лучшим английским и голландским чертежам. Сам прекрасный знаток кораблестроительного дела, Петр умело приспособлял избранные модели при постройке своих судов к особенностям тех вод, где им предстояло плавать; в общем суда флота Петра I были построены красиво и смело, но они не отличались крепостью; происходило это от дурного качества материала, неопытности рабочих, от дурной системы крепления, а главное – от той быстроты постройки, которая вызывалась не столько лихорадочной нетерпеливостью Петра, жаждавшего видеть свой флот на воде, сколько от необходимости иметь его для отпора шведам. Петровские суда этого времени не могли глубоко сидеть в воде, потому что на пути из верфей в море им предстояло проходить столько мелких мест, что при глубокой осадке они могли и не попасть в море. Большие фрегаты флота с вооружением сидели в воде более 9 футов, а глубина в устье Свири, например, всего 8 футов, у Шлиссельбурга же – 7 футов. На таких местах приходилось не только разоружать фрегаты, но и разгружать так, что иное большое судно проходило через мелкие места даже со снятыми мачтами. Суда этого времени невелики – длина 50-пушечных кораблей достигала 110 футов, а ширина – 23 фут. Галеры имели до 89 футов длины и до 15 ширины. Галеры эпохи Петра I были суда больше весельные, чем парусные, и задачей их было нести охранную и разведочную службу при эскадре и буксировать парусный флот в безветренное время. На больших галерах было до 38 весел с каждого борта и обыкновенно две съемные мачты с косым латинским парусом. На носу, под помостом, на котором во время боя собирались солдаты, стояли три медные пятифунтовые пушки и на куршее одна 24-х-фунтовая, составлявшая главную артиллерийскую силу галеры. Флотская прислуга при орудиях прикрывалась оградой из тюфяков и старых снастей. Посередине галеры шел досчатый помост, шириной около 2 футов, называвшийся «куршея». На этом помосте стояли матросы, управлявшие парусами; он же служил сообщением между кормой и носом судна. По обоим бортам тянулась сплошная скамья – банка, на которой гребцы спали и сидели в свободное время. От куршеи, несколько вкось к борту, шли банки для гребцов. Под банками были ступени, к которым приковывали левую ногу гребца, если он был преступник, осужденный на галеры. В корме устраивалось помещение для командира и офицеров. Гребцы были рабочей силой флота; они гребли во время хода на веслах, а при плавании под парусами, не сходя со своих мест, тянули канаты и снасти, подаваемые им матросами. Галеры строились очень легкими и ходкими: в тихую погоду и при хорошо обученных гребцах они могли дать ходу до 6 узлов в час (узел = одна и три четверти версты).

Характерной особенностью тогдашней флотской архитектуры было изобилие разных наружных украшений. Резьба щедро украшала не только корму и нос, но и борта судна флота Петра I. Обыкновенно корма украшалась государственным гербом и аллегорическими фигурами, имевшими отношение к имени корабля; названию соответствовала и носовая фигура. Так, на корме корабля «Полтава» были вырезаны аллегорические фигуры, прославлявшие славную Полтавскую викторию.

Овладев течением Невы, Петр I решил укрепить его за собой. Истоки Невы оберегал Шлиссельбург; на острове при впадении Невы в залив Петр заложил Петропавловскую крепость. На острове Котлине, расположенном при выходе из Невской дельты в залив, Петр решил построить крепость, которая загораживала бы вход в Неву с моря чужим флотам. К исходу 1704 г. на отмели подле Котлина уже возвышалась трехъярусная башня с земляными насыпями; фундаментом для нее служили опущенные в воду деревянные срубы, наполненные камнями. В амбразуры башни и насыпей грозно смотрели 14 крупных орудий, а на самом острове стояла батарея из 64 пушек. Новое укрепление, главная база нового балтийского флота, названо было Кроншлот. «Содержать сию цитадель, с Божией помощью, аще случится, хотя до последнего человека», гласит начало инструкции, данной Петром коменданту.

Отдаленность от моря верфей по Свири и Сяси, трудность провода оттуда судов по бурному Ладожскому озеру и через мели и пороги Невы заставили Петра позаботиться об устройстве кораблестроения в Петербурге. Уже 5-го ноября 1704 г. приступили к постройке обширного адмиралтейства русского флота, заложенного на том месте, где теперь возвышается красивая башня и шпиль с корабликом Главного Адмиралтейства. К зиме 1705 г. адмиралтейство было уже обнесено валом со рвом и палисадом, с бастионами, обращенными к Неве и вооруженными корабельными пушками. Внутри адмиралтейства были воздвигнуты 53 амбара для хранения разных флотских припасов.

Вся эта громада зданий, кораблей, пушек, якорей, оружия, запасов выросла по воле Петра I в какие-нибудь десять-пятнадцать лет в безлюдном и болотистом краю, во время непрерывной войны. Для нужд армии и особенно флота были устроены железные и оружейные заводы в Олонецком краю и еще раньше в Тамбовском и Воронежском; леса в государстве описывались, и под страхом смертной казни было запрещено сводить корабельный лес. В лесных Казанской и Нижегородской губерниях была организована планомерная ежегодная рубка леса, который по Волге и ее притокам, а также каналами сплавлялся к Петербургу. В окрестностях Петербурга были посажены дубовые леса, и было строго запрещено рубить необходимый флоту корабельный лес. В острастку ослушникам-порубщикам по берегу Невы были расставлены виселицы с письменным пояснением, для чего они поставлены. Возникли большие заводы канатные и парусного полотна. Десятки тысяч народу собирались по наряду со всего государства для работ по постройке и укреплению гаваней и на стройку судов в адмиралтействе. Эта работная повинность была одна из самых тягостных для русского народа при Петре. За работу платили, но с задержками, а самая организация работы отличалась большими недочетами. Хлеб доставлялся неисправно, условия жизни среди болот и у моря в холодное и ненастное осеннее время порождали эпидемические заболевания, люди гибли тысячами в этой тяжелой страде. Народ в царствование Петра I принес действительно тяжкие жертвы на создание русского флота – морской силы родины. Эти жертвы не всегда можно оправдать насущной нуждой. Но основной причиной «тяготы народной» и «мора людского на работах» были не столько злоупотребления и необдуманная торопливость, сколько тяжкие условия военного времени, когда часто некогда было подумать о более легком для народа устройстве его труда. Петр хотел, чтобы «народу легче было», но не успевал в этом, гонимый военной нуждой. И ему самому эта нужда была не легка и очень сократила годы его собственной жизни.

 

Обучение и набор флотских экипажей при Петре I

Заботы Петра о создании и обучении личного состава флота начались еще в 1697 г., когда были отправлены три партии стольников в Венецию и четвертая в Англию и Голландию. В 1699 г. эти стольники вернулись, и царь сделал им экзамен в Воронеже. На корабле, стоявшем на якоре, делали стольники «экзерцицию» «к великому удовольствию его величества и всех бояр»; но экзамен из морских наук, сделанный самим Петром, выдержали сколько-нибудь удовлетворительно всего четверо; вообще из этой первой посылки вышло для флота мало хороших моряков; более удачна была «посылка» в 30 человек, отправившихся вместе с царем в Голландию и Англию.

Первые матросы русского флота были те же «потешные», которые маршировали с Петром из Преображенского на Воробьевы горы, строили Прешпурх, брали и защищали его, ломали Кожуховский поход, а потом незаметно оказались заправскими солдатами под Азовом и Нарвой. На Плещеевом озере, на Белом море, при походе на судах к Азову эти «потешные» несли и матросскую службу. Некоторые из преображенцев, сохранив свое звание по гвардии, совсем зачислились во флот; это были известные капитаны Ипат Муханов, Иван и Наум Сенявины, практически изучавшие флотское дело на голландских и английских военных судах.

Настоящие матросы, т. е. приставленные исключительно к морскому делу, появляются впервые в большом количестве на судах азовского флота, лишь с 1700 г., когда записаны были в матросы 1.104 человека из солдат.

Первый набор «в матросы» был произведен только в 1702 г.; интересно, что, кроме призванных 1.300 человек, записалось в матросы 394 человека разных званий охотниками в возрасте от 12 до 20 лет. Когда азовский флот прекратил свое существование, экипажи его судов были переведены на Белое море и в возникавший балтийский флот. В конце 1703 г. Петр велел перевести из Азова в Олонец всех иноземцев, русских и пленных татар и турок, «которые в морском хождении на галерах были свычны». В матросы флота старались набирать людей молодых, сколько-нибудь привычных к воде, преимущественно жителей Поволжья, Поморья и Озерной области. Осенью 1705 г. возвратились на родину молодые люди, учившиеся два года в Голландии. С основания флота и во все время шведской войны на русскую морскую службу нанималось много иностранцев разных чинов, начиная от адмиралов и кончая матросами.

Так, в 1704 г. в Голландии в русский флот нанято было 69 офицеров, 13 лекарей, 103 унтер-офицера и 3 матроса; в 1707 г. в Амстердаме нанято было 1.500 матросов; в 1708 г. Петр приказывал нанять в Венеции, «ежели найдутся, из славян известных маринеров». При настоятельной нужде в знающих морское дело людях, Петр приказывал брать, против их воли, матросов с торговых иностранных кораблей, как это, напр., случилось раз в Архангельске в 1705 г.; брали этих матросов, разумеется, за хорошую плату, но такие меры, конечно, вызывали недовольство иностранных правительств и могли невыгодно отразиться на торговле, и потому были оставлены Петром.

Постепенно, по мере того, как в офицеры выходили свои, обучавшиеся на иностранных судах, и образовались обученные команды русских матросов, прием на службу иностранцев сокращался все более и более; после войны все матросы-иностранцы были уволены, и в 1720 г. в числе 7.205 матросов русского флота не значится уже ни одного иностранца. Среди офицеров было, однако, много иностранцев, служивших по найму. В 1705 году на эскадре, зимовавшей у Котлина, русские офицеры составляли только четверть всего количества офицеров, но уже в 1723 г. вице-адмирал Крюйс, сам голландец, писал генерал-адмиралу Апраксину так: «По моему мнению, ни одного иноземца в офицеры не надлежит принимать, который не был бы добрым штурманом, понеже здесь и своих русских офицеров довольно есть». Петр, вообще очень ценя и уважая таких честных и знающих служак, как Крюйс, любил, чтобы во главе российского флота хоть номинально стояли русские. Так, даже Крюйс всегда зависел по службе от генерал-адмирала Апраксина. Петр был очень доволен, когда русские суда пошли первый раз в Испанию и Францию с русскими командирами.

На 32-пушечном фрегате полагалось тогда до 80 человек экипажа, на 50-пушечном – до 300, а на 84-пушечном – 650 человек.

 

Жизнь матросов петровского флота

Матросам флота петровских времен жилось очень неважно. Помещались они обыкновенно в трюме, среди бочек с водой. Эти бочки от качки часто давали течь; вода, вытекая из них, образовала, смешиваясь с песчаным балластом, грязь, превращая трюм в какое-то болото. Рогожные кули, в которых на флоте хранился провиант, загнивали и распространяли ужасный запах; огромные корабельные крысы, случалось, кидались на людей и часто кусали сонных; провизию составляли дурно пропеченные сухари и солонина, часто уже испорченной доставленная на судно; в случаях долгого плавания эта участь постигала и свежую солонину, сухари покрывались противной зеленой плесенью, становились горькими и затхлыми, портилась и вода в бочках, принимая вид и цвет жидкого кваса, а вкус и запах тухлых яиц; каменный или песчаный балласт, занимая много места, не позволял погрузить достаточно воды и провианта, и при долговременных плаваниях, когда запасы взятой провизии иссякали, матросам приходилось довольствоваться уменьшенными порциями.

Больных и умерших было поэтому во флоте всегда очень много. Случалось, что всю эскадру охватывала какая-нибудь острая желудочная эпидемия, и экипажи приходилось, для освежения кораблей, свозить на берег. Англичанин Паддон, один из лучших адмиралов Петра, относившийся к матросам очень хорошо и человеколюбиво, утверждал, что русский флот, вследствие дурного продовольствия, терял людей вдвое более любого иностранного флота. В 1716 г. Девиер писал из Копенгагена: «Здесь мы нажили такую славу, что в тысячу лет не угаснет. Сенявинской команды умерло здесь близко 150 человек, и из них много бросали в воду в канал, а ныне уже человек 12, которых принесло к дворам... и я, увидев то, хотя и не из моей команды, однакож велел вытаскивать из воды и хоронить, а народ здешний о том жалуется, и министры некоторые мне говорили и хотели послать к королю». В 1717 г. у Паддона рекрутам было доставлено такое продовольствие, что многие заболевали, шли в госпиталь, но и там от худого смотрения и содержания умирали; другой раз, тоже благодаря гнилому продовольствию, у него из 500 рекрут осталось в течение одного месяца всего 278, да и те «почитай, померли с голоду, – писал Паддон, – и обретаются в таком бедном состоянии от лишения одежды, что, опасаюся, вскоре помрут. Морские служители и по се число, 11 октября, содержатся на кораблях и ночуют, которым зело студено ныне». «Ваше сиятельство, – писал Паддон Апраксину в 1718 г., – неведомы есть о половине бедностей людских здесь. Боже, помоги им!» Паддон ходатайствовал об улучшении жизни матросов перед самим царем, писал ему, что «от доброго провианту будут и люди лучше, а в его величества службе надобно лучших людей»; что от дурного содержания на флоте теряются старые, опытные матросы, а на выучку таких же опытных из молодых нужно долгое время. Царь вполне сочувствовал тому, что говорил Паддон, содействовал исполнению различных улучшений матросского быта, но вникнуть во все, все устроить и все сделать безукоризненно было не во власти даже самого Петра, а его сотрудники не всегда стояли на высоте задачи и не всегда были бескорыстны.

Флотским офицерам тоже приходилось трудно. Их, прежде всего, было очень мало; хороших штурманов, т. е. знающих море и берег и морские пути людей, было совершенно недостаточно; верных морских карт и измерений не существовало, о течениях имелись самые смутные представления, не все ладно обстояло в уменьи обращаться с компасом, вычисление пути могли делать только очень приблизительное; кроме всего, этого, большинство офицеров были люди разных национальностей и с трудом объяснялись как друг с другом, так и с командой.

 

Заботы Петра I о флоте

Но все эти недостатки, злоупотребления, вольные и невольные прорехи, покрывала могучая воля одного человека, которому море было родной стихией, а морская служба – любимое дело. Корабли петровских времен не стояли праздно в портах и выходили в море вместе со льдом, часто прорубаясь в нем, и только окончательное замерзание моря глухой осенью загоняло петровский флот в гавани. Царь строго требовал, чтобы корабли не застаивались в гаванях, и когда раз, в 1716 г., флот, по допущенному вице-адмиралом К. И. Крюйсом недосмотру, не мог выйти для осеннего рейса в море, заслуженный старик вице-адмирал получил такое внушение: «Я с великим неудовольствием слышу, что ревельская эсквадра так у вас неуправна, и осеннее время пропущено; ежели впредь так поступать станете, можете живот свой потерять». Встревоженному и опечаленному этой неудачей адмиралу Ф. М. Апраксину царь писал тогда же: «Зело вас прошу для Бога не печалью исправлять дело, ибо из письма вашего вижу, что зело печалишься о сем; пожалуй, побереги себя – воистину надобен». Благодаря такой школе, вырабатывались хорошие моряки, и число крушений, например, было сравнительно очень невелико, несмотря на долгие и поздние плавания; победы над шведскими судами при столкновениях свидетельствуют также, что, несмотря на внутренние недостатки и тяготу существования на кораблях, офицеры и матросы были одушевлены тем делом, которое делали, и делали его так, что адмирал Петр Михайлов был ими доволен. Взыскивать приходилось только за «шумство», т. е. пьяную драку, что случалось очень нередко. К концу царствования Петра русский флот состоял из 48 линейных кораблей, а галер и других мелких судов считалось в нем 787; всего экипажа было без малого 28.000 человек. Достигнут такой результат менее чем в 25 лет, если считать за начало постройку азовского флота.

Добыть море для России было заветной мечтой Петра, в исполнении ее он видел задачу своей жизни, залог благоденствия отечества.

«Господь Бог посредством оружия возвратил большую часть дедовского наследства, неправильно похищенного, – говорил Петр.– Умножение флота имеет единственно целью обеспечение торговли и пристаней; пристани эти останутся за Россией, потому что они сначала ей принадлежали; во-вторых, потому, что пристани необходимы для государства, ибо чрез сих артерий может здравее и прибыльнее сердце государственное быть». В декабре 1716 г. буря разрушила мол строившейся ревельской гавани и сильно потрепала зимовавшую за его прикрытием эскадру. На донесение Меншикова об этом несчастье царь писал между прочим: «Крайнее б бедство было, ежели б флот пропал, и дай Боже, чтоб более не было... Храни Боже! все наши дела испровергнутся, ежели флот истратится». Утешая царя, Меншиков в своем донесении напоминал царю известный рассказ о том величии духа, с каким король испанский Филипп принял известие о гибели своего флота. «А что пишете славной пример короля гишпанского, – отвечал царь, – то правда, только вы забыли написать конец его речи, что имею еще другой флот в сундуках»... А петровские сундуки были сильно поистощены именно на постройку и содержание флота. В 1712 г. на содержание флота было отпущено 400.000 руб.; в 1715 г.– уже 700.000, в 1721 г.– 1.109.000 руб.; с 1722 г. по 1725 г.– свыше полутора миллиона ежегодно. Это значит, что расходы на флот составляли более трети всех расходов на военные нужды, составлявших, в свою очередь, от двух третей до четырёх пятых всего государственного бюджета. Море, морское дело, флот, корабли – все это сделалось родной стихией душе Петра, и он был прекрасным знатоком морского и корабельного дела; современники считали его лучшим корабельным мастером в России, он мог быть не только опытным руководителем и надзирателем при постройке корабля, но и сам умел построить корабль от киля до тонкой кормовой резьбы. Корабль азовского флота «Готе Предестинация», т. е. «Божие Предведение», построенный по чертежам и при участии царя, был снабжен килем особого устройства, придуманным Петром: в случае повреждения этого киля кораблю не угрожала течь; такие кили были потом применяемы на английских кораблях. Корабль балтийского флота «Полтава», тоже построенный Петром по его чертежам и под его личным руководством и наблюдением, отличался очень хорошими морскими качествами и был хороший ходок. Корабль «Ингерманланд», построенный в России, превосходил своими морскими качествами корабли, купленные за границей. «Корабль „Ингерманланд“, – писал царь, – на парусах зело изрядный, так что лучше его нет, и только не отстают от него братья его, а приемыши все позади».

Проживая в Петербурге, Петр дня не пропускал без того, чтобы не заглянуть в адмиралтейство и не постучать там топором, прикинуть чертеж, сделать строителям несколько практических указаний, поспорить о той или иной детали строящегося для флота корабля со своими любимыми мастерами Петром Казанцем, Федосом Скляевым и Гаврилой Меншиковым, с которыми плечо о плечо он изучал корабельное дело и строил азовский флот. Эти невидные приятели Петра пользовались большим его расположением, и для них царь Петр был чтимым, любимым не за страх, а за совесть капитаном и отцом. «Mein Her captein un Fader, – писали Скляев и Гаврила Меншиков, поздравляя Петра андреевским кавалером, – здравствуй о Господе, дослужившись кавалерии св. апостола Андрея. Благодарим милости вашей о известии взятия дву фрегатов...» Her captein не забывал своих мастеров, уведомлял их о победах, о веселье, о самом себе, а мастера, в свою очередь, поздравляли царя с победами, сообщали о ходе кораблестроения, писали о своих пированиях: «Были в дому Федора Матвеевича зело шумны: с Иваном („Хмельницким“) был бой, и он нас пошиб». Еще в азовское время, поджидая в Воронеже Скляева, Петр разнес, на чем свет стоит, страшного «монстру» князя-кесаря Ромодановского, который осмелился задержать Скляева в Преображенском за драку с солдатами. На свадебном пиру царя в 1712 г. Федос Скляев сидел «на братнем месте», занимая третье место после государева, тогда как первое и второе занимали вице-адмирал Крюйс и шаутбенахт Боцис, шаферами же государя, кроме Меншикова, были все морские офицеры – Гослер, Папагай, Муханов, Вильбоа, Наум Сенявин, Мишуков – тот самый, которому Петр первому из русских доверил команду над фрегатом.

Царь сам заботливо следил за подготовкой офицерского состава своего флота; десятки и сотни молодых людей отправлялись им за границу для практического и теоретического изучения морского дела в Голландии, Англии, Франции, Испании Венеции. В Петербурге была основана морская академия. И свои и иностранные выученики подвергались строгому и тщательному экзамену, обыкновенно в присутствии царя, и на этом экзамене требовалось не показное, а деловое, честное знание. Утайки, как и вообще лжи, Петр не терпел и строго карал за попытки обмануть его; только правдивое, откровенное сознание в том или ином прегрешении могло избавить вольного или невольного виновника от строгой вспышки гнева царя-работника.

Во время одного экзамена обучавшихся за границей для службы на флоте молодых людей царь ходил, по своему обыкновению, взад и вперед по комнате, слушая ответы экзаменующихся. От внимания его не укрылось, что в те мгновения, когда он становился спиной к экзаменующимся, один из них подсказывает другому. Царь остановил сердобольного подсказчика, и тут выяснилось что подсказчик – не ученик, а слуга-калмык, бывший со своим барином за границей, служивший ему там и попутно учившийся всему тому, что должен был изучать его господин. Слуге наука пошла более впрок, и вот на царском экзамене он и пытался выручать своего господина из трудных положений. Царь сам стал экзаменовать калмыка, а потом его барина, и нашел, что слуга знает науку много лучше барина. Калмыку тут же была пожалована вольность и чин мичмана, а барина велено было записать в матросы и отдать в команду бывшему слуге, «дабы он постарался научить его тому, что сам разумеет». Потом этот калмык дослужился до контр-адмиральского чина.

Величайшим морским торжеством для Петра был всегда спуск на воду нового корабля. Эта церемония должна была происходить в его присутствии и под его руководством.

Торжественно справлялось появление среди судов русской эскадры «Дедушки русского флота», того самого ботика, который Петр разыскал в амбарах села Измайлова и на котором учился основам морского дела. В 1723 году ботик был торжественно приведен в С.-Петербург. От пристани Александро-Невского монастыря до Троицкого собора царь, сам управляя рулем, вел ботик мимо выстроившихся по реке военных и частных судов, которые отдавали честь своему дедушке. По берегу стояли толпы народа и выстроилась гвардия, приветствовавшая ботик ружейными залпами и преклонением знамен. 30-го мая, в день рождения государя, ботик снова показался на Неве; при его появлении раздались приветственные залпы с кораблей, с крепости, с берега от гвардейских полков. После литургии в Троицком соборе, «кушали все знатные персоны в сенатских палатах и веселились довольно». За обедом были предложены только четыре тоста: первый «во славу Божию», второй в честь новорожденного, третий за «Дедушку русского флота», четвертый «за здравие семейства Ивана Михайловича Головина», т. е. за весь флот, так как Головин – «обер-серваер флота» – был главным начальником всего кораблестроительного дела.

Ботик велено было хранить в адмиралтействе заботливо и бережно. Царь дал распоряжение, «чтобы во время грому и молнии все люди, ночующие в адмиралтействе на обеих вахтах – морской и сухопутной – были в осторожности и с пожарными инструментами в готовности, а когда какое несчастье от грому или от огня, от чего Бог да сохранит, случится, тогда бот... оставляя другие нужды, спускать на воду, чтобы оному никакого повреждения не было». В августе того же года «Дедушка» посетил своих внуков в гавани Котлина острова. Здесь «Дедушку» флота спустили на воду адмиралы, почетное место занял на ботике генерал-адмирал гр. Ф. М. Апраксин, царь, по своему адмиральскому чину, правил рулем, вице-адмирал кн. А. Д. Меншиков нес обязанности лоцмана, а обер-цейхмейстер генерал Отто стрелял, как канонир, из маленьких пушечек ботика, отвечая на гром салютов с кораблей эскадры и с крепости. После этого торжества ботик был отправлен снова в Петербург и мимо пленных шведских судов отведен в Петропавловскую крепость, где с большими почестями и был водворен на пребывание.

Высоко ценя и уважая своих деятельных сотрудников в морском деле, Петр воспитал в них ту большую доблесть, которая так ярко выступает в делах со шведами, и чувство собственного достоинства, любви и уважения к флагу, как представителю царя и России на чужбине. Раз вышел такой случай: на пути в Англию один из лучших петровских капитанов, Наум Сенявин, зашел со своим фрегатом в голландскую гавань. Голландцы почему-то захотели подвергнуть осмотру русский военный корабль, чего по морским правилам делать не полагается. Сенявин наотрез отказался, и тогда наш торговый агент Соловьев стал ему указывать на неудобство отказа голландцам в их желании осмотреть корабль и сказал, что судно могли бы за это арестовать. Сенявин вспыхнул и горячо ответил:

– Корабля своего осматривать не дал, то есть правда, того ради, что я хочу еще честь и живот мой продолжать, а буде я дал бы мой корабль осматривать, то весьма честь и живот вскоре бы минулся; и хотел бы я того шельмеца видеть, который грозил арестованием моего корабля! Разве и весь голландский флот на мя подвигнется, и тот добровольно осматривать не может, разве силою. Правда, мы здесь сильны только одним флагом и вымпелом, но потому-то и не боимся всего их флота, а за оные его такие непотребные слова (об аресте фрегата) вашей милости бы надлежало донести кому надлежит: понеже хотя бы на барке был поставлен флаг и вымпел его величества, то уже судно стало военным, а не торговым, и всякий голландский корабль мусит (должен) салютовать и вымпел свой спустить, что мы столько раз видели, и впредь так будет!

 

Морские операции флота Петра I

Морские операции петровского флота до сих пор еще мало изучены, но специалисты всегда указывают на такие действия, как под Выборгом в 1710 г., на Гангутский бой в 1714 г., крейсерство капитана Бредаля в Балтийском море в 1715 г. и набег Апраксина на берега Швеции в 1719 г., как на образцовый по тщательной маневрировке и обдуманным, сознательным и смелым действиям, свидетельствующим о том, что во главе кораблей и эскадр Петра стояли опытные люди и распоряжались они умелым экипажем.

Через два года после славной Гангутской победы 1714 эскадры Петра – свои гости на копенгагенском рейде и совместно с датской, голландской и английской эскадрами предпринимают ряд мавевров с целью очистить Балтийское море от шведских каперов, мешавших торговле Англии и Голландии с русским побережьем.

Не только своему высокому положению обязан был Петр и одной из счастливейших минут своей жизни. Это было знаменитое его командование флотами четырех держав в 1716 г., когда в датских водах находились союзные эскадры датская и русская и пришли английская и голландская для охраны от шведских каперов своих купцов.

Петр думал тогда из Дании сделать высадку на шведский берег и сосредоточил в Копенгаген целый корпус своих войск, а на копенгагенском рейде держал почти весь свой флот. Англичане и голландцы хотели пройти в Балтийское море, чтобы проводить свои торговые суда. Петр убедил датчан присоединиться и хотел идти сам со своими судами.

Адмиралы соединенных флотов просили царя, как опытного командира, взять на себя общую команду. Можно себе представить радость и удовольствие Петра при этом лестном предложении со стороны таких моряков, как англичане и голландцы, свидетельствовавшем об их уважении и доверии к царю и его юному флоту. 5-го августа Петр поднял свой штандарт при грохоте салюта со всех судов четырех эскадр. Начался маневр. По сигналу царя-адмирала авангардию составили 16 английских кораблей, кордебаталию (среднюю часть) – датчане в числе 17 кораблей, аррьергардию составили 13 русских фрегатов. Вне линии, против середины кордебаталии шел под царским штандартом корабль «Ингерманландия», а за ним отдельная линия из 4 русских фрегатов и 3 шняв – легких посыльных судов. 25 голландских кораблей, 3 английских, 2 датских и несколько русских составили отдельный отряд. В полдень по сигналу царя корабли снялись с якорей и пошли в Балтийское море – сначала англичане, потом голландцы, потом датчане и, наконец, новые вежливые хозяева Балтийского моря, русские. К ночи 8-го августа английские, голландские и русские суда подошли к северному берегу острова Борнгольма; на следующий день подошли и датчане, отставшие, как писал царь, «за тупостью кораблей». Отсюда Петр должен был возвратиться в Копенгаген, потому что датчане не хотели запереть вместе с другими союзниками шведскую военную гавань Карлскрону, что стремились сделать царь и английский адмирал Норрис.

Это командование четырьмя флотами осталось навсегда радостным событием для Петра, и он всегда с особым удовольствием вспоминал о нем. В честь события была, по его повелению, выбита особая медаль, на одной стороне которой красовался бюст Петра, а на другой – Нептун на колеснице с русским штандартом и тремя союзными флагами; здесь была и надпись: «Владычествует четырьмя. При Борнгольме».

Никакая волна, никакая буря не могли остановить Петра от поездки по морю на яхте, легкой парусной шлюпке или на весельном боте. Не раз в бурную погоду у матросов и гребцов, возивших Петра, опускались руки и замирало сердце, а он, смело и крепко держа в руках штурвал, ободрял оробевших:

– Чего боитесь? Царя везете! Не было еще того, чтобы утонул русский царь!– и всегда счастливо избегал опасности.

Зимой, когда лед сковывал водную стихию своей крепкой броней и Петру приходилось отказаться от пребывания возле моря и на кораблях, он приказывал обыкновенно прорубить во льду Невы перед дворцом канал в несколько десятков сажен длины и почти каждый день катался здесь на весельном катере, сам работая веслами. Очень он любил также зимой катанье на буэрах, поставленных на полозья и управлявшихся парусами. Каждый праздник целая вереница таких суденышек-саней скользила по невскому льду и мчалась в Петергоф.

Летом Петр всегда старался прожить хоть несколько дней в Петергофе, этом очаровательном приморском дворце. Подолгу просиживал он на террасе своего маленького дворца, любуясь морем и видневшимся вдали Кронштадтом с его укреплениями и эскадрой кораблей.

Море, доставлявшее так много радости и труда Петру, было и ближайшей причиной его смерти. В один темный и бурный ноябрьский вечер 1724 г. с версту от Лахты стал на мель шедший из Кронштадта бот с солдатами и матросами. Царь находился в это время как раз в Лахте, проездом на оружейный завод в Сестрорецке. Он увидел бедствие и послал шлюпку стащить бот с мели, но шлюпка не могла это сделать. Меж тем волны уже совсем захлестывали бот, и судну с окоченевшими людьми грозила неминуемая гибель. Петр, уже давно прихварывавший, бросился в шлюпку и, доехав до места гибели, выскочил на отмель, где, стоя по пояс в ледяной воде, стал распоряжаться спасением людей. Все были спасены, но это стоило Петру сильной простуды, от которой его болезнь усилилась и в два месяца свела его в могилу. 28 января 1725 г., в первой четверти шестого часа утра, «уснул от трудов Самсон Российский».

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.