Борис Годунов

 

Энциклопедия Брокгауз-Ефрон - Борис Годунов

Борис Годунов

Борис Годунов. Старинный рисунок

— царь и великий князь всея Руси [1598-1605], родился около 1551 г., венчался на царство 1 сентября 1598 г., ум. 13 апреля 1605 г. Род Годуновых вместе с Сабуровыми и Вельяминовыми-Зерновыми происходит от татарского мурзы Чета, в крещении Захарии, который в 1329 г. выехал из Орды к великому князю московскому Ивану Даниловичу Калите и построил Костромской-Ипатьевский монастырь. Старшая линия потомков Чета — Сабуровы, в конце XV столетия уже заняла место среди знатнейших родов московского боярства, тогда как младшая — Годуновы, выдвинулась столетием позже, при Грозном, во время опричнины. Борис Годунов начал службу при дворе Ивана Грозного: в 1570 г. он упоминается в Серпуховском походе состоящим при царском саадоке (лук со стрелами), т. е. одним из оруженосцев царя. В 1571 г. Борис Годунов был дружкой на свадьбе царя с Марфой Васильевной Собакиной. Около 1571 года Борис упрочил свое положение при дворе женитьбой на дочери царского любимца известного опричника Малюты Скуратова-Бельского Марье Григорьевне. С 1576 по 1579 г. Борис Годунов занимал должность кравчего. В 1580 году Грозный выбрал сестру Годунова Ирину в супруги царевичу Феодору; тогда же Борис был пожалован в бояре. В 1581 г. царь в порыве гнева поразил смертельным ударом своего старшего сына Ивана, и Федор сделался наследником престола. Благодаря своему уму Борис Годунов умел не только сохранить свое положение, но и приобрести доверие Грозного царя, который, умирая († 17 марта 1584), назначил Бориса одним из опекунов к Феодору, так как он, хотя и вступал на престол возрастным (27 лет), был младенец по способностям. Этими опекунами, или членами верховной думы, долженствовавшей помогать Феодору в управлении государством, были кроме Бориса: Никита Романович Юрьев, родной дядя Феодора по матери, кн. Ив. Феод. Мстиславский, кн. Ив. Петрович Шуйский, прославившийся обороной Пскова от Батория, и Богдан Яковлевич Бельский. Последнему, как говорят, Иоанн поручил в опеку своего младшего сына Димитрия, родившегося от пятой венчанной жены его Марии Нагой. Царствование Феодора началось смутой в пользу царевича Димитрия, последствием которой была ссылка малолетнего царевича с матерью и ее родственниками в Углич, удел, назначенный Димитрию отцом. Бельский, считавшийся негласным виновником этой смуты, был удален в Нижний Новгород. При царском венчании 31 мая 1584 г. Борис, как шурин нового царя, был осыпан милостями: он получил знатный чин конюшего, звание ближнего великого боярина и наместника царств Казанского и Астраханского. Сверх этих чинов Борису были пожалованы земли по р. Ваге, луга на берегах реки Москвы, а также разные казенные сборы. Первое время значение Годунова среди советников Феодора ослаблялось влиянием на дела боярина Никиты Романовича, но вскоре (в августе 1584 г.) Никита Романович опасно заболел, а в следующем году скончался. Смерть царского дяди дала Годунову возможность выдвинуться на первый план. Властолюбивые замыслы Бориса встретили противодействие со стороны тех людей, которые по знатности происхождения признавали за собой большие права стоять у кормила правления.

Князья Ив. Фед. Мстиславский, Шуйские, Воротынские, боярские фамилии Колычевы, Головины и др. составили враждебную Борису партию. Против Годунова были также митрополит Дионисий, тщетно старавшийся примирить Бориса с его соперниками и считавший своим долгом печаловаться перед царем за гонимых Борисом людей. Чтоб подрезать в корне могущество Бориса, враждебная ему партия, имея на своей стороне многих московских купцов, собралась подать царю челобитную о разводе с бездетной Ириной и вступлении в новый брак "царского ради чадородия". Но Борис при своем влиянии на царя и при любви последнего к Ирине, а также благодаря своей ловкости, осилил своих противников, и дело кончилось пострижением кн. И. Ф. Мстиславского, ссылкой Шуйских, в том числе Ивана Петровича, свержением митрополита Дионисия и вообще опалой их сторонников. На место Дионисия был посвящен в митрополиты ростовский архиепископ Иов, вполне преданный Борису человек. Теперь у Годунова не было более соперников: он достиг такой власти, какой не имел ни один из подданных. Все, что делалось московским правительством, делалось по воле Бориса, он принимал иностранных послов, переписывался и передаривался с иностранными государями: цесарем (императором австрийским), королевой английской, ханом крымским (разрешение сноситься с иностранными государями было дано Борису официально в 1587 г.). Внешняя политика за время правления Годунова отличалась осторожностью и преимущественно мирным направлением, так как Борис Годунов сам был неискусен в ратном деле и по характеру своему не любил рискованных предприятий. С Польшей, от которой в предыдущее царствование понесли тяжелые поражения, старались поддерживать мир, хотя и путем перемирий, а в 1586 г., когда скончался король Стефан Баторий, сделана была попытка, впрочем, не удавшаяся, устроить избрание в польские короли царя Федора Иоанновича или Максимилиана, эрцгерцога австрийского. С Швецией в 1590 году, когда убедились, что Польша не окажет ей помощи, начали войну, причем сам царь выступал в поход в сопровождении Бориса и Федора Никитича Романова. Благодаря этой войне возвращены были отнятые шведами при Иоанне Грозном города: Ям, Иван-город, Копорье и Корелла (последний по миру 1595).

Отношения к крымским татарам были натянутые вследствие их частых набегов на южную окраину. Летом 1591 года крымский хан Казы-Гирей с полуторастатысячной ордой подошел к самой Москве, но, потерпев неудачу в мелких стычках с московскими войсками, отступил, причем бросил весь обоз; дорогой хан понес большие потери от преследовавших его русских отрядов. За отражение хана Борис получил три города в Важской земле и звание слуги, которое считалось почетнее боярского. За этот неудачный поход татары отплатили в следующем 1592 г. нападением на Каширские, Рязанские и Тульские земли, причем увели много пленных.

С Турцией московское правительство старалось сохранить по возможности добрые отношения, хотя действовало вопреки турецким интересам: поддерживало в Крыму враждебную Турции партию, старалось возбудить персидского шаха против Турции, посылало цесарскому двору субсидии деньгами и мехами на войну с турками. В 1586 году кахетинский царь Александр, теснимый с одной стороны турками, с другой персиянами, отдался под покровительство России. Ему послали священников, иконописцев, огнестрельные снаряды и возобновили крепость на Тереке, построенную при Грозном; оказали помощь против враждебного Александру тарковского владетеля, но защищать против турок не решались. Англичанам, которые пользовались особенным расположением Бориса, в 1587 г. позволено было торговать в России беспошлинно, вольной торговлей, но в то же время отказано в их просьбе воспретить другим иноземцам торговлю в России. В высшей степени замечательна деятельность Годунова по отношению к окраинам Московского государства как колонизатора и строителя городов. В земле черемисов, усмиренных в начале царствования Феодора для избежания восстаний на будущее время, был построен ряд городов, населенных русскими людьми: Цивильск, Уржум, Царев, город на Кокшаге, Санчурск и др. Нижняя Волга, где опасность представляли ногаи, была обеспечена постройкой Самары, Саратова и Царицына, а также постройкой в Астрахани в 1589 г. каменной крепости. Построен был город и на отдаленном Яике (Урале). Для защиты от опустошительных набегов крымцев Борис Годунов воздвиг крепости на южной степной окраине: Курск (возобновлен), Ливны, Кромы Воронеж, Белгорад, Оскол, Валуйки, под прикрытием которых только могла идти на юг русская колонизация. Насколько эти укрепления были неприятны татарам, видно из грамоты крымского хана Казы-Гирея, в которой хан, притворяясь доброжелателем московского правительства, убеждает не строить городов в степи, так как они, находясь близко от турецкой и татарской границы, могут тем легче подвергнуться нападению как со стороны турок, так и татар. В Сибири, где по смерти Ермака (убитого в ночь с 5 на 6 августа 1584 г. и по уходе обратно за Урал казацкой дружины) русское дело казалось проигранным, правительство Феодора Ивановича восстановило русское господство. И здесь русская колонизация была упрочена постройкой городов: Тюменя, Тобольска, Пелыма, Березова, Сургута, Тары, Нарыма, Кетского острога и переводом поселенцев из России, преимущественно северо-восточной. Во время управления Бориса также усилено укрепление Москвы постройкой Белого города (в 1586 г.) и воздвигнуты каменные стены Смоленска, сослужившие великую службу в Смутное время.

Ко времени правления Годунова относится учреждение патриаршества (1589 г.), которое сравняло первосвятителя русской церкви со вселенскими восточными патриархами и дало ему первенство перед митрополитом киевским. Вместе с тем 4 архиепископии были возведены в достоинство митрополий: Новгородская, Казанская, Ростовская и Крутицкая; 6 епископов сделались архиепископами и вновь явилось 8 епископств. Другим важным событием внутренней истории России была отмена Борисом Юрьева дня, т. е. права свободного перехода крестьян от одного владельца к другому.

Из указа царя Василия Ивановича Шуйского узнаем, что "царь Феодор по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьян заказал". Указа о прикреплении не сохранилось, но он должен был относиться к первым годам царствования Феодора, как видно из царского указа 1597 года. Целью прикрепления было обеспечить государственную службу помещиков и платеж повинностей, а это требовало необходимо твердой оседлости земледельческого класса. Прикрепление совершилось в интересах мелких служилых людей, которые при праве свободного перехода не могли выдерживать конкуренции с крупными светскими землевладельцами, а также с духовными (митрополит, архиереи, монастыри), которые привлекали крестьян на свои земли более льготными условиями. Указ о воспрещении перехода не позволяет, однако, считать Бориса Годунова основателем крепостного права, так как оно было создано жизнью, а не законодательным актом. В 1591 г. совершилось событие, имевшее огромное влияние на судьбу Бориса: 15 мая в Угличе погиб царевич Димитрий, при чем жители Углича перебили людей, заподозренных ими в убийстве царевича. Следствие, произведенное на месте особой комиссией, присланной из Москвы, выяснило, что царевич, страдавший падучей болезнью, был не убит, но, играя в тычку ножом, в припадке упал на нож и зарезался. Народная молва обвинила в убийстве Бориса. Насколько действительно Борис Годунов виноват в преждевременной смерти царевича, остается до сих пор темным. Обвинение же Бориса в убийстве основывается главным образом на соображении, что смерть Димитрия была в интересах Бориса: она не только спасала его от опалы в будущем, но и очищала дорогу к престолу. После углицкого происшествия клевета не раз чернила Бориса, обвиняя его в различных злодеяниях и нередко истолковывая лучшие действия его в дурную сторону. Вскоре после смерти Димитрия (в июне того же 1591 года) в Москве вспыхнул сильный пожар, истребивший весь Белый город. Борис старался оказать всевозможную помощь погорельцам, и вот пронесся слух, что он нарочно велел зажечь Москву, чтобы милостями привлечь ее жителей. Нашествие крымского хана Казы-Гирея под Москву летом 1593 г. приписывалось также Борису, который будто бы желал тем отвлечь внимание народа от смерти Димитрия. Не пощадили Годунова даже от обвинения в смерти царя Феодора, беспотомственная кончина которого ставила Бориса, имевшего много врагов, в трагическое положение. Годунову оставалось одно из двух: или достижение престола, или падение, которое в лучшем случае привело бы его в монастырь. Не только ради честолюбия, но и ради самосохранения он избрал первое.

По смерти Феодора (ум. 7 января 1598 г), последнего царя из династии Рюриковичей, все присягнули царице Ирине, чтоб избежать междуцарствия, но она, чуждая властолюбия, в 9-й день по кончине супруга удалилась в московский Новодевичий монастырь, где и постриглась под именем Александры. За Ириной последовал в монастырь и брат. Управление государством переходит в руки патриарха и Боярской думы, а правительственные грамоты издаются по указу царицы Ирины. Во главе правительства стал патриарх Иов, действиями которого руководила не просто преданность Борису, но глубокое убеждение, что Борис Годунов — человек, наиболее достойный занять престол, и что избрание его в цари обеспечит порядок и спокойствие в государстве. В пользу избрания Бориса, кроме свойства с покойным царем, всего более говорило долголетнее пользование царской властью при Феодоре, а царствование Феодора рассматривалось современниками как царствование счастливое. Сверх того, долголетнее пользование верховной властью дало Годунову и его родственникам громадные средства и связало с его интересами интересы всей тогдашней администрации Московского государства. С самого начала патриарх предлагает Бориса в цари и, сопровождаемый боярами, духовенством и народом, просит Годунова принять царство, но получает от него решительный отказ. Чтобы сломить упорство Бориса, созывается земский собор. 17 февраля выборные собрались к патриарху в числе свыше 450; большинство из них состояло из духовенства, покорного патриарху, и служилых людей, сторонников Бориса. После речи Иова, прославлявшей Бориса, земский собор единогласно постановил "бить челом Борису Феодоровичу и кроме него никого на государство не искать". 21 февраля, после многих упрашиваний, угрожаемый отлучением от церкви Борис согласился исполнить просьбу земских людей. Эти неоднократные отказы со стороны Бориса объясняются сначала ожиданием избрания от земского собора, а затем русским обычаем, который требовал всякую почесть, даже простое угощение, не принимать по первому приглашению. 30 апреля Борис Годунов переехал из Новодевичьего монастыря в Кремль и поселился с семьей в царском дворце. Слухи о нашествии крымцев заставили Годунова вскоре (2 мая) выступить из Москвы во главе огромного войска и остановиться в Серпухове, но вместо орды явились послы от хана с мирными предложениями. В стане под Серпуховом Борис угощал служилых людей пирами, одарял их, и они остались очень довольны новым царем; "чаяху и впредь себе от него такого жалованья". Из этого похода царь с торжеством вернулся в Москву, как бы после великой победы. 1 сентября, в день нового года, Борис Годунов венчался на царство. Во время венчания под влиянием радостного чувства у осторожного, сдержанного Бориса вырвались слова, поразившие современников: "отче великий патриарх Иов! Бог свидетель сему, никто же убо будет в моем царстии нищ, или беден"! Тряся за ворот сорочки, царь прибавил: "и сию последнюю разделю со всеми". Царское венчание, кроме пиров во дворце, угощений народа, пожалований в чины, сопровождалось необыкновенными милостями: служилым людям выдано двойное годовое жалованье, купцам дано право беспошлинной торговли на два года; земледельцы освобождены на год от податей; есть известие, что было определено, сколько крестьяне должны были работать на помещиков и платить им; вдовам и сиротам розданы деньги и съестные припасы; освобождены заключенные в темницах и получили вспоможение; иногородцы также были освобождены на год от податей. Первые годы царствования Годунова были как бы продолжением царствования Феодора Ивановича, что очень естественно, так как власть оставалась в тех же руках. Современники хвалят Бориса, говоря, что "он цвел благолепием, видом и умом всех людей превзошел; муж чудный и сладкоречивый, много устроил он в Русском государстве достохвальных вещей, ненавидел мздоимство, старался искоренять разбои, воровство, корчемство, но не мог искоренить; был светлодушен и милостив и нищелюбив!"

В 1601 г. Борис снова разрешил переход крестьян во всей России, кроме Московского уезда, но лишь от мелких владельцев к мелким. Как человек умный, Борис сознавал отсталость русского народа в образовании сравнительно с народами Западной Европы, понимал пользу науки для государства. Есть известие, что Борис Годунов хотел завести в Москве высшую школу, где бы учили иностранцы, но встретил препятствие со стороны духовенства. Борис первый решился послать нескольких юношей учиться в Западную Европу: в Любек, Англию, Францию и Австрию. Эта первая отправка русских учеников за границу была неудачна: все они там и остались. Борис Годунов посылал в Любек приглашать в царскую службу врачей, рудознатцев, суконников и разных мастеров. Приезжавших в Москву немцев из Ливонии и Германии царь принимал весьма ласково, назначал им хорошее жалованье и награждал поместьями с крестьянами. Иностранные купцы пользовались покровительством Бориса. Из иноземцев, преимущественно из ливонских немцев, составился особый отряд царской гвардии. При Борисе состояло 6 иностранных медиков, получавших огромное вознаграждение. Немцам разрешено было построить в Москве лютеранскую церковь. Есть известие, что некоторые из русских, желая подражать по внешности иностранцам, стали брить бороды. Пристрастие Бориса к иностранцам возбуждало даже неудовольствие в русских людях.

Внешняя политика была еще более мирной, чем при Феодоре, так как Годунов страшился какой-нибудь военной неудачей омрачить свое царствование, но эта самая робость мешала ему приобресть военную славу, которая бывает так полезна для основателей новых династий. От Грозного Борис наследовал мысль о необходимости присоединить Ливонию, чтобы, имея в руках гавани при Балтийском море, вступить в общение с народами Западной Европы. Открытая вражда между Польшей и Швецией давала возможность осуществить эту мечту, если б только действовать решительно, приняв сторону одного из враждующих государств. Но Годунов хлопотал о присоединении Ливонии дипломатическими средствами и, конечно, ничего не достиг. Подражая Грозному, Борис думал сделать из Ливонии вассальное королевство и с этой целью (в 1599 г.) вызвал в Москву шведского принца Густава, сына сверженного шведского короля Эрика XIV, который изгнанником скитался по Европе. Вместе с тем царь думал женить Густава на своей дочери Ксении, но Густав своим легкомысленным поведением навлек на себя гнев Бориса, был лишен Калуги, назначенной ему в удел до приобретения Ливонии, и был сослан в Углич. У Годунова было сильное желание породниться с европейскими царствующими домами в видах возвышения собственного рода. Во время переговоров с Данией из-за русско-норвежской границы в Лапландии было заявлено желание царя иметь своим зятем датского королевича. В Дании это предложение было охотно принято, и принц Иоанн, брат короля Христиана IV, приехал в Москву, но вскоре по приезде опасно заболел и скончался (в окт. 1602 г.) к великому горю Бориса и Ксении. В 1604 начались переговоры о браке Ксении с одним из герцогов шлезвигских, но были прерваны смертью Бориса. Царь искал жениха для дочери и невесты для сына также между единоверными владельцами Грузии. — Отношения к Крыму были благоприятные, так как хан принужден был участвовать в войнах султана, а кроме того был стеснен постройкой крепостей в степи. В Закавказье русская политика потерпела неудачу при столкновении с могущественными турками и персиянами. Хотя шах Аббас был в дружественных сношениях с Борисом, однако он сверг кахетинского царя Александра будто бы за сношения с турками, а на самом деле за сношения с Москвой. В Дагестане русские были вытеснены турками из Тарок и при отступлении перерезаны кумыками; владычество Москвы исчезло в этой стране. По делам торговым были сношения с ганзейскими городами: Годунов исполнил просьбу 59 городов и дал им жалованную грамоту для торговли; при этом жителям Любека сбавлена была пошлина до половины. В Сибири по смерти Кучума продолжалась русская колонизация и строились города: Верхотурье (1598 г.), Мангазея (1601 г.), Туринск (1601), Томск (1601). У Годунова хватило ума достигнуть престола, но не меньше ума, а может быть, и счастья нужно было, чтоб удержаться на престоле. Знатное боярство считало себя униженным вследствие его воцарения. При несомненном уме, ловкости, Борис имел один недостаток, сильно ему вредивший, унаследованный от времен Грозного: страшную подозрительность. Годунов не мог возвысится до сознания, что он земский выборный царь, которого воля народа, не обращая на происхождение, возвела на престол, должен стать выше всяких счетов с боярами, тем более, что по своим личным достоинствам он был выше их.

Вот что говорят современники о главном недостатке Бориса как царя: "цвел он, как финик, листвием добродетели и, если бы терн завистной злобы не помрачал цвета его добродетели, то мог бы древним царям уподобиться. От клеветников изветы на невинных в ярости суетно принимал, и поэтому навел на себя негодование чиноначальников всей Русской земли: отсюда много ненасытных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили". Подозрительность эта на первых порах уже проявилась в клятвенной записи, но впоследствии дело дошло до опал и доносов. Князьям Мстиславскому и В. И. Шуйскому, которые по знатности рода могли иметь притязания на престол, Борис не позволял жениться. С 1600 г. подозрительность царя заметно возрастает. Быть может, не лишено вероятности известие Маржерета, что в то время начались темные слухи, что Димитрий жив. Первой жертвой подозрительности Годунова был Богдан Бельский, которому царь поручил строить Борисов город. По доносу о щедрости Бельского к ратным людям и неосторожных словах: "Борис царь на Москве, а и в Борисове" Бельский был вызван в Москву, подвергся различным оскорблениям и сослан в один из отдаленных городов. Холоп князя Шестунова сделал донос на своего господина. Донос оказался не заслуживающим внимания. Тем не менее доносчику сказали царское жалованное слово на площади и объявили, что царь за его службу и раденье жалует ему поместье и велит служить в детях боярских. Страшное действие имело это поощрение доносов: доносчики явились во множестве. В 1601 г. по ложному доносу пострадали Романовы и их родственники. Старший из братьев Романовых, Феодор Никитич, был сослан в Сийский монастырь и пострижен под именем Филарета; жену его, постригши под именем Марфы, сослали в Толвуйский Заонежский погост, а малолетнего сына их Михаила (будущего царя) на Белоозеро. К унынию, произведенному опалами, пыткам и козням присоединились физические бедствия. С 1601 года три года подряд были неурожайными, и начался страшный голод, так что ели, как говорят, даже человеческое мясо. Чтобы помочь голодающим, Годунов начал постройки в Москве и раздавал деньги. Эта мера вызвала еще большее зло, так как народ большими массами устремился в Москву и умирал во множестве от голода и моровой язвы на улицах и на дорогах. Только урожай 1604 г. прекратил голод. За голодом и мором следовали разбои. Разбойничьи шайки составлялись главным образом из холопов, отпущенных господами во время голода, а также из холопов опальных бояр. Смелый атаман Хлопка Косолап явился под Москвой, но после упорного боя был разбит царскими войсками (в 1604 г.). В начале 1604 года стало в Москве достоверно известно, что в Литве появился человек, называющий себя царевичем Димитрием, а в октябре того же года Самозванец вступил в пределы Московского государства, находя себе повсюду приверженцев. Хотя 21 янв. 1605 г. Самозванец потерпел поражение при Добрыницах, однако снова собрал войско. Дело находилось в нерешительном положении, когда 13 апреля 1605 г. Борис скончался скоропостижно, приняв схиму. Москва присягнула сыну Бориса — Феодору, которому отец постарался дать возможно лучшее воспитание и которого все современные свидетельства осыпают большими похвалами. Но Феодору Борисовичу после самого кратковременного царствования вместе с матерью пришлось погибнуть насильственной смертью. Царевна Ксения, отличавшаяся красотой, была пощажена для потехи самозванца, впоследствии она постриглась и † в 1622 году. Прах царя Бориса, удаленный при Самозванце из Архангельского собора, при Михаиле Феодоровиче был перевезен в Троицко-Сергиевскую лавру, где покоится и ныне; там же покоится и прах семьи Бориса. Кроме общих источников Карамзина, Арцыбашева, Соловьева (т. VII и VIII), Костомарова: "Русская история в жизнеописаниях" (т. I), ср. Бестужев-Рюмин, "Обзор событий от смерти царя Иоанна Вас. до избрания на престол Мих. Фед. Романова" ("Ж. М. Н. Пр." 1887, июль); Павлов, "Об историч. значении царствования Бориса Годунова" (2 изд. 1863); Белов, "О смерти царевича Димитрия" ("Ж. М. Н. Пр.", 1873, т. 168); Платонов, "Повести и сказания о смутном времени" (СПб., 1888 г.); Сергеевич, "Юридич. древности" (I. СПб., 1890).

А. Воронов

 

Энциклопедия Брокгауз-Ефрон

 


 

Константин Рыжов - Борис Годунов

Царь всея Руси в 1598 - 1605 гг. Сын боярина Федора Ивановича Годунова. Род. ок. 1552 г. Избран на царствие 21 февраля 1598 г. Ж.: Мария Григорьевна, дочь Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского (ум. 3 июня 1605 г.). Умер 13 апр. 1605 г.

* * *

По смерти Ивана Грозного восемнадцать лет судьба русского государства была связана с личностью Бориса Годунова. Род его происходил от татарского мурзы Чета, принявшего в XIV веке в Орде крещение от митрополита Петра и поселившегося на Руси под именем Захарии. Годуновы владели вотчинами, но не играли важной роли в русской истории до тех пор, пока в 1580 году последний отпрыск Московских великих князей, сын Грозного и будущий царь Федор Иванович, не женился на Ирине Федоровне Годуновой. Тогда при дворе Грозного и явился близким человеком брат Федоровой жены Борис, женатый на дочери царского любимца Малюты Скуратова. Грозный полюбил его. В 1581 году Борис пожалован в бояре. Возвышение лиц и родов через родство с царицами было явлением обычным в московской истории, но такое возвышение было часто непрочно. Сам Борис по своей близости к царю подвергался опасности. Рассказывают, что царь сильно избил его своим жезлом, когда Борис заступился за убитого отцом царевича Ивана. Но Грозный сам оплакивал своего сына и тогда стал еще более, чем прежде, оказывать Борису благосклонность за смелость, стоившую, впрочем, последнему нескольких месяцев болезни.

* * *

Со смертью Грозного Борис очутился в таком положении, в каком не был еще в Московском государстве ни один подданный. Царем сделался слабоумный Федор, который ни в каком случае не мог править сам и должен был на деле передать свою власть своему шурину. Ко времени смерти царя Ивана Борису было 32 года от роду; красивый собой, он отличался замечательным красноречием; был умен, расчетлив, но в высшей степени самолюбив. Вся его деятельность склонялась к собственным интересам, к своему обогащению, к усилению своей власти, к возвышению своего рода. Он умел выжидать, пользоваться удобными минутами, оставаться в тени или выдвигаться вперед, когда считал уместным то или другое, мог надевать на себя личину благочестия и всяких добродетелей, проявлять доброту и милосердие, а где нужно - строгость и суровость. Постоянно рассудительный, он никогда не поддавался порывам страсти и действовал всегда обдуманно. Этот человек, как всегда бывает с подобными людьми, готов был делать добро, если оно не мешало его личным видам, а, напротив, способствовало им, но он также не останавливался и перед преступлением, если находил его нужным для своих личных выгод. От природы Борис имел здравый ум, но отсутствие образования сужало круг его воззрений. Всему хорошему, на что был способен его ум, мешало его узкое себялюбие и чрезвычайная лживость, пронизывавшая все его существо, отражавшаяся во всех его поступках. Это последнее качество, впрочем, сделалось знаменательной чертой тогдашних московских людей. Семена этого порока существовали издавна, но произросли пышным цветом в эпоху царствования Грозного, который сам был олицетворенная ложь.

 

Борис Годунов

Борис Годунов 

 

Непрочность престолонаследия чувствовалась народом. Русские знали, что из двух сыновей царя Ивана старший был не способен к самостоятельному царствованию, а меньший был еще младенец; кого бы из них не провозгласили царем - все равно на деле власть должна была оказаться в иных, а не царских руках. Эта мысль охватила москвичей, как только по столице разнеслась весть, что царь Иван скончался. Сделалось волнение. Богдан Бельский, последний фаворит Грозного, которому Иван поручил в опеку Дмитрия, был негласным его виновником. Иностранцы говорят даже, что между Бельским и боярами произошло открытое столкновение: Бельский со своими сторонниками был осажден в Кремле и принужден был сдаться. Но, судя по русским источникам, дело до сражения не дошло. Одно русское известие показывает, что народ, вообразив, будто Бельский хочет извести царя и бояр, бросился в Кремль с оружием и даже хотел пушечными выстрелами разрушить запертые Фроловские ворота, но бояре вышли к мятежникам и уверили, что царь и бояре все целы и никому нет опасности, а потом сослали Бельского в Нижний Новгород, как бы в угоду народу. Другое известие повествует, что сами бояре поссорились между собой, взволновали народ, и Бельскому грозила смерть, но Годунов за него тогда заступился. Как бы то ни было, верно только то, что в Москве, вскоре после похорон Грозного произошло междоусобие, тогда был поставлен и решен вопрос, кому царствовать - слабоумному ли Федору или малолетнему Дмитрию, и сторона Дмитрия проиграла. В ночь после смерти Ивана бояре приказали отправить маленького Дмитрия с матерью и его родственниками Нагими в Углич. Одновременно с их ссылкой схватили нескольких лиц, которым покойный государь перед своей кончиной оказывал милости: одних разослали по дальним городам, в заточение, других заперли в тюрьму, отобрали у них поместья и вотчины.

Некоторые источники уже на этих порах приписывают Годунову большое влияние, но это, скорее всего, преувеличение. Годунов тогда еще далеко не пользовался той властью, которую приобрел впоследствии. Из бояр, игравших главную роль в государственном управлении после ссылки Бельского, прежде всего выделялся родной дядя царя Никита Романович Романов-Юрьев, потом шли первый боярин, кн. Иван Федорович Мстиславский, и кн. Иван Петрович Шуйский. И только за ними - Годунов.

Прежде всего Борис постарался возможно лучшим способом устроить свое материальное положение. Когда, по обычаю, новый царь рассыпал свои милости вельможам, Борис получил всю Важскую волость, приносившую большие доходы с поташа, сбываемого англичанам. Кроме того, получил он луга на берегах Москвы-реки вверх на тридцать, а вниз на сорок верст, с рощами и пчельниками, доходы с Рязани, Твери, с Северской земли, Торжка и со всех московских бань и купален; все это вместе с доходами, получаемыми из его родовых вотчин, давало Борису огромную сумму ежегодного дохода в 93 700 рублей. До этих пор он носил важный сан конюшего, теперь получил наименование ближнего государева боярина и титул наместника царств Казанского и Астраханского.

 

Ирина Годунова

Жена Федора Иоанновича, царица Ирина Годунова 

 

Царь Федор находился под влиянием своей жены, а Борис был постоянно дружен с нею, поэтому вскоре стал ближе всех к царю, и никто не в силах был оттеснить его. Единственным опасным соперником мог pбыть Никита Романов, но этот старик в тот же год был поражен параличом и, хотя прожил до апреля 1586 года, уже не принимал участия в делах. Из двух оставшихся соправителей Бориса Мстиславский был человек ограниченный и мог действовать только по наущению других. Больше опасности представлял для Бориса кн. Иван Петрович Шуйский, которого поддерживали не только бояре, но и купцы, а также черные люди. Блистательная оборона Пскова во времБорис Годунов/pя Ливонской войны прославила в народе его имя. Шуйский также пользовался поддержкой митрополита Дионисия, а это, учитывая глубокую набожность царя, само по себе имело большое значение.

Пока был жив Никита Романов, он, как видно, умел примирять враждебные партии, да и сам Борис еще не был в состоянии одолеть своих противников. Он собирал в своих руках управление делами постепенно. Уже в это время Годунов уделял много внимания постройке городов. Это стало любимым делом в продолжение всей его жизни.

К 1586 году влияние Годунова настолько возросло, что иностранцы обращались к нему, минуя других бояр, как к единственному правителю государства. Немало обеспокоенные этим Шуйские, а также близкие к ним Воротынские и Головины стали уговаривать Мстиславского, чтоб тог соединился с ними и сверг Бориса. Началась вражда между боярами, говорят летописцы: они разделились на две стороны - на одной Борис Годунов с дядьями и братьями и с некоторыми князьями, боярами, дьяками, духовными и многими служилыми людьми; на другой стороне - кн. Иван Федорович Мстиславский, а с ним Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы и другие служилые люди и чернь московская. Пошел слух, что противники Бориса договорились убить его на пиру в доме Мстиславского. Годунов велел схватить Мстиславского и постричь в монахи в Кирилловом монастыре. Затем схватили Воротынских, Головиных и многих других и разослали по городам. Поскольку московская чернь горячо поддерживала Шуйских, их не решились тронуть. Последние придумали самое удобное средство сломить могущество Годунова, убедив Федора развестись по примеру деда с бездетной Ириной и вступить в новый брак. Кн. Петр Иванович Шуйский и другие бояре, гости московские и все люди купеческие согласились и утвердились рукописанием бить челом государю о разводе. Митрополит, голос которого больше всех имел значение в этом деле, также был согласен действовать заодно с ними. Но Годунов узнал о замысле врагов и ловкими речами уговорил Дионисия не начинать дела. А вскоре после этого холопы Шуйских, Федор Старов с товарищами, подали донос, будто существует заговор против государя, которым руководят князья Шуйские. Летописцы говорят, что доносчиков подучил сам Борис. По доносу Старова взяли под стражу кн. Ивана Петровича и Андрея Ивановича Шуйских, кн. Василия Скопина-Шуйского, а также их друзей, кн. Татевых, Урусовых, Быковых, Колычевых и множество гостей и купцов; людей их пытали разными пытками. По окончании следствия кн. Ивана Шуйского сослали в вотчину его село Лопатничи, из Лопатнич отправили на Белоозеро и там удавили. Кн. Андрея Шуйского сослали в Каргополь и там удавили. Других князей и знатных людей разослали по разным городам, а гостям московским Федору Нагаю с шестью товарищами в Москве на Пожаре отсекли головы, других торговых людей заключили в тюрьмы. Митрополита Дионисия свели с престола и заменили ростовским епископом Иовом, во всем послушном Борису. С этих пор Годунов сделался вполне самовластным правителем в Московском государстве. Возможно, тогда же впервые явились у него мысли о восшествии на престол. По крайней мере, он постарался освободиться от возможных претендентов на власть. Кроме Дмитрия, сына Грозного, была еще дочь Владимира Андреевича Мария, вдова Магнуса, с малолетней дочерью Евфимией. Еще в 1585 году Борис поручил английскому купцу Горсею уговорить Марию Владимировну переехать с дочерью в Москву из Риги, где ее содержали очень скудно. Горсей уверил ее от имени Бориса, что в Москве ее примут хорошо и наделят вотчинами. Королева с дочерью убежала из Риги и прибыла в Москву. Сначала Борис принял ее, как обещал, наделил вотчинами, деньгами, а через некоторое время именем царя ее разлучили с дочерью, увезли и постригли в Пятницком монастыре близ Троицы. В 1589 году ее маленькую дочь похоронили у Троицы с почестями как королеву. Ходили слухи, что ее смерть последовала от яда.

Впрочем, ловко овладев властью, Годунов скоро доказал, что умеет искусно ею пользоваться. Во внутренних преобразованиях этого времени знаменательным событием стало учреждение русской патриархии. Борис начал хлопотать об этом еще в 1586 году, когда в Москву прибыл патриарх Антиохийский Иоаким, но дело тянулось медленно. Летом 1588 года приехал в Москву для сбора милости константинопольский патриарх Иеремия. Годунов вел с ним, по свидетельству летописца, тайные переговоры. После этого царь Федор предложил Боярской думе пригласить Иеремию стать русским патриархом, с тем, однако, условием, чтоб местопребыванием его был Владимир, а не Москва. Иеремия отвечал, что не отказывается быть русским патриархом, но во Владимире быть не хочет, а хочет в Москве. На этом дело стало. Борис не хотел расстаться с верным Иовом и получить вместо него грека, не знающего даже русского языка. Иеремия, однако, готов был благословить в патриархи того, кого предложит ему царь. Архиереи назначили трех кандидатов. Федор избрал, как и ожидали, митрополита Иова, который и был посвящен Иеремией в патриархи 26 января 1589 года. Четыре владыки - новгородский, казанский, ростовский и крутицкий - посвящены были в митрополиты, а шесть епископов - вологодский, суздальский, нижегородский, смоленский, рязанский и тверской - получили звание архиепископов. В июне 1591 года в Москву прислана была соборная грамота восточных святителей об учреждении пятой православной патриархии. В обмен на это Иеремия получил из России богатые пожалования в пользу греческой церкви.

* * *

Во внешних делах Годунову достался по наследству нерешенный порубежный спор со Швецией. По условиям краткосрочного мира, заключенного при Грозном, шведы удержали за собой исконные русские города в Прибалтике. За ними остались Ям, Копорье, Иван-город и Карела. Но закрепить эти условия вечным миром Годунов отказался. Переговоры продолжались все время после смерти Грозного. В 1585 году перемирие было продлено на четыре года без всяких взаимных уступок. В 1589 году переговоры возобновились, но в таком бранчливом тоне, что вскоре последовал полный разрыв, и в январе 1590 года русская армия выступила в поход. При войске находился царь, а при царе в звании дворовых воевод - Борис Годунов и Федор Романов. Сам Годунов не чувствовал за собой военного таланта и военными действиями руководил кн. Дмитрий Хворостинин. Он взял Ям и разгромил 20-тысячный шведский отряд близ Нарвы. Однако сам приступ к Нарве был отбит с большим уроном для русских. 25 февраля было заключено перемирие на год. Шведы уступили Ям, Иван-город и Копорье. Обещали уступить еще и Карелу, но русские хотели непременно Нарву.

* * *

Пока шли споры со шведами о границах, в Угличе совершилось загадочное и трагическое событие - погиб младший сын Грозного, Дмитрий. Горожане, сбежавшиеся по звону колокола во двор царицы Марии Нагой, увидели мертвого царевича с перерезанным горлом. Исступленная мать обвинила в убийстве людей, присланных Годуновым для наблюдения за ссыльным семейством. 19 мая вечером приехал в Углич кн. Василий Иванович Шуйский, которому Годунов велел провести расследование. Вскоре было объявлено, что царевич зарезался сам в припадке падучей. Этому и верили, и не верили. Смерть Дмитрия поразила народное воображение. Кроме того, слишком явна была выгода, полученная от нее Годуновым. Предполагали, что виновник смерти Борис, и чем более тот набирал силы, тем сильнее народ убеждался в этом. Когда же Борис овладел престолом, подозрение обратилось в уверенность. Смерти Дмитриевой - все равно, вольной или невольной, чаянной или нечаянной - Годунову не простили никогда. Все последующие несчастья - истребление рода Годуновых, страшную смуту, разорение и нашествие иноверцев - в народном воображении рассматривались как возмездие за убийство невинного Дмитрия.

* * *

Менее чем два месяца спустя столица испытала новую тревогу. Крымский хан Казы-Гирей долго обманывал Москву, уверяя, что будет посылать татар на Литву, а на Москву не пошлет, и вдруг неожиданно вторгся с громадной силой в русские пределы. Тогда как раз кончилось перемирие со Швецией, и военные силы сосредоточены были на севере. Хан так скоро очутился на Оке, что русские думали только о защите столицы. Осторожный Борис не взял на себя главного начальства над войском, оборонявшим Москву, но поручил его кн. Федору Мстиславскому, сам же занял после него второе место. 4 июля хан подошел к селу Коломенскому держали оборону у самых стен столицы. Началось сражение, в котором татары потеряли несколько мурз. К вечеру хан приблизился к селу Воробьеву и посмотрел с вершины горы на Москву. Годунов приказал без умолку палить из пушек, а русские пленники сказали хану, что в Москве стреляют от радости, потому что туда пришли новые силы из Новгорода и других мест и готовы на другой день утром перейти в наступление. Хан немедленно бежал со всеми своими силами. Мстиславский и Годунов погнались за неприятелем, разбили его отставшие полки близ Тулы, но хана не могли нагнать. Он ускакал в простой телеге в Бахчисарай, растеряв по дороге множество своих воинов. Налицо была блестящая победа, но такова уж была злосчастная судьба Бориса, что каждый его успех в народном сознании обращался ему во зло. Ни один государственный человек на Руси до него не тратил столько сил на то, чтобы заслужить народное благорасположение; и в Москве, и в других городах часто случались пожары - Борис немедленно подавал помощь погорельцам; случались неурожаи - он посылал туда хлебные запасы; никогда имя Годунова не стояло в указах о казнях, но всегда оно писалось в тех бумагах, когда кого-нибудь жаловали или награждали; но, несмотря на это, в народном сознании оставалось какое-то опасливое отношение к царскому любимцу. Его и хвалили, но и ждали от него постоянно какой-то каверзы; нет такого греха, в котором его не обвиняли бы, причем часто совершенно огульно и бездоказательно. Так, например, после бегства Казы-Гирея стали ходить толки, что Борис сам навел хана, чтобы отвлечь народ от убийства Дмитрия. Современные летописцы охотно вносили в свои труды эти слухи, Так что теперь почти невозможно отделить правду от вымысла.

* * *

В 1595 году заключен был наконец мир со Швецией. Шведы возвратили Карелу, а русские отказались от Нарвы и всех притязаний на Эстонию. Это было последнее важное деяние Годунова в царствование Федора. 7 января 1598 года последний представитель династии Рюриковичей скончался, не оставив наследника. Чтобы избежать междуцарствия, поспешили присягнуть вдове Федора, царице Ирине Годуновой. Но Ирина отказалась от престола и на девятый день по кончине мужа выехала из дворца в Новодевичий монастырь, где постриглась в инокини с именем Александры.

Во главе правления пока должен был стать патриарх, как первое лицо в государстве после царя. Известно, сколь многим был обязан Иов Годунову. Теперь пришло время вернуть долг. Хотя в Боярской Думе много было врагов Бориса, но первый голос всегда принадлежал патриарху, и когда возник вопрос: "Кто должен теперь царствовать?" Иов первым сказал: "Годунов". Современники оставили подробный рассказ о том, как избрали Бориса на царство. Когда Ирина ушла в монастырь, то дьяк Василий Щелкалов вышел к собравшемуся в Кремле народу и потребовал присяги на имя Думы боярской. Но ему закричали в ответ: "Не знаем ни князей, ни бояр, знаем только царицу". Дьяк объявил, что царица в монастыре. Тогда раздались голоса: "Да здравствует Борис Федорович!" Патриарх с духовенством, боярами и гражданами московскими сейчас же отправился в Новодевичий монастырь просить царицу благословить брата на престол. Просили и самого Годунова принять царство. Но Борис казался удивленным и отвечал: "Мне никогда и на ум не приходило стать царем". Патриарх много раз наедине упрашивал его, и, как видно, вследствие этих тайных совещаний дело отложили до Земского собора, который открылся 17 февраля.

Иов первым держал речь и, задав риторический вопрос: "Кому же на великом, преславном государстве государем быть?", сам же на него и ответил: "А у меня, Иова патриарха, и у всего освещенного вселенского собора... мысль и совет всех единодушны, что нам мимо государя Бориса Федоровича, иного государя никого не искать и не хотеть". Тогда собравшиеся люди громкой как бы одними устами сказали: "Наш совет и желание одинаковы с твоими, отца нашего..." 20 февраля патриарх с духовенством, боярами и множеством народа отправился в Новодевичий монастырь, где Борис жил вместе с сестрой; со слезами били челом, много молили занять престол, но получили отказ.

Патриарх опять созвал к себе всех православных христиан и советовал на другой день с иконами и крестами идти в Новодевичий монастырь с женами и грудными младенцами - бить челом государыне и брату ее Борису, чтоб проявили милость. 21 февраля двинулся крестный ход в Новодевичий монастырь. После обедни патриарх совсем духовенством пошли в келью к царице и били ей челом со слезами долго, стоя на коленях. С ними пошли бояре и все думные люди, а дворяне и весь народ, стоявший по всему монастырю и около монастыря, упали на землю и долго с плачем и рыданием вопили: "Благочестивая царица! Помилосердствуй о нас, пощади, благослови и дай нам на царство брата своего Бориса Федоровича!" Царица долго была в недоумении, наконец заплакала и сказала: "Ради Бога, Пречистой Богородицы... ради вашего подвига, многого вопля... и неутешного стенания даю вам своего единокровного брата, да будет вам государем и царем". Годунов с тяжелым вздохом и тоже со слезами сказал: "Это ли угодно твоему человеколюбию, владыко! И тебе, моей великой государыне, что такое великое бремя на меня возложила и предаешь меня на такой превысочайший престол, о котором и на разуме у меня не было?" Царица отвечала ему: "Против воли Божьей что может стоять?" Тогда Годунов сказал: "Буди святыя твоя водя, Господи". Патриарх и все присутствующие пали на землю, воссылая благодарение Богу, после чего отправились в церковь, где Иов благословил Бориса на все великие государства Российского царствия.

Так говорится об избрании Бориса в официальном акте. Сохранились однако свидетельства недоброжелателей Бориса, рисующие как бы изнанку этого торжественного и трогательного действа. Согласно одному из них, бояре желали, чтоб Годунов целовал крест на ограничивающей его власть грамоте. Борис не хотел этого делать и поэтому выжидал, чтоб простой народ принудил бояр выбрать его без всяких условий - отсюда и происходил его отказ принять престол. Шуйские, видя его упрямство, начали говорить, что неприлично более его упрашивать, а надо приступить к избранию другого. Тогда-то патриарх и решился идти с крестным ходом в Новодевичий монастырь. О торжественном молении, плаче и вопле народном в Новодевичьем монастыре говорили, что народ неволей был пригнан приставами, не желавших идти было ведено бить и заповедь наложили: если кто не придет, с того брать по два рубля в день. Приставы принуждали людей громко вопить и проливать слезы. У кого не было слез, тому приходилось мочить глаза слюнями. Когда царица в келье подошла к окну, приставы дали знак, чтоб весь народ падал на колени; не желавших били без милости.

* * *

Как бы то ни было, Борис сделался царем. 26 февраля уже в новом качестве он торжественно въехал в Москву. Начало царствования было отмечено неслыханными послаблениями. Освободили крестьян от податей на один год, купцов от пошлин на два года, иноверцев от уплаты ясака на один год. Служилым людям выдали годовое жалованье. Сидевшие в тюрьмах получили свободу, опальные - прощение, вдовы, сироты и нищие - вспоможение. Казни фактически были отменены. Даже воров и разбойников не наказывали смертью. По-прежнему, получив известие о наводнении, пожаре или неурожае, Борис торопился отправить деньги, съестные припасы, одежду. Будучи весьма деятелен, он часто доставлял их сам, охотно переезжая с места на место и непрестанно объезжая области, где он постоянно кормил, поил и ласкал народ и произносил громкие речи. Россия еще не видела такого деятельного царя. Постоянно Годунов советовался с боярами и дьяками по самым разным вопросам. Сделал он многое и предполагал сделать еще больше. Например, завести школы и даже устроить университет. Вообще, мысль о том, что России необходимо приобщиться к европейской культуре, впервые, кажется, явилась в царствование Годунова и едва ли не была его собственной мыслью. Он первым из русских правителей посылал юношей получить образование за границу, старался привлечь к себе образованных иноземцев и ученых.

Судя по всему, Годунов вполне мог оставить о себе память как о блестящем правителе, но этого не получилось. И беда здесь была даже не в том, что вторая половина его короткого царствования омрачилась неурожаями, мором и смутами. Главное несчастье Годунова заключалось в том, что его так и не восприняли как Богом данного царя. Его не боялись, как раньше Ивана Грозного, его не любили как позже Михаила Романова. Его терпели лишь как ловкого пройдоху, интригой овладевшего чужим троном, не прощали ему просчетов и не испытывали благодарности за его дары. Любопытно, что это отношение присуще было всем слоям общества, от простого Народа до боярства; и никто лучше самого Бориса не понимал ложности его положения. Уже венчанный на царствие, он продолжал опасаться за свою судьбу.

В 1600 году последовала целая вереница опал и разоблачений. Первым схватили давнего противника Бориса кн. Богдана Бельского. Сосланный в самом начале царствования Федора, он теперь был воеводой в Цареве-Борисове. Его провезли в Москву, обвинили в изменных речах, выщипали всю бороду и сослали в Низовую землю. Затем пришла очередь Романовых. Род этот издавна пользовался любовью и уважением. Кроме того, подобно Годуновым, Романовы находились в родстве с пресекшейся династией и могли претендовать на трон. В 1601 году пятерых братьев Романовых схватили и обвинили в том, что они отравой и "ведовством" хотят извести Годунова и добыть царство. Александра, Василия, Ивана и Михаила разослали по отдаленным местам в тяжелое заключение, а Федора насильно постригли под именем Филарета в северном Антониево-Сийском монастыре. Затем сослали их свойственников и приятелей: Черкасского, Сицкого, Репниных, Карповых, Шестуновых, Пушкиных и других.

Шпионство в это время развилось до крайних пределов. "По московским улицам, - говорят современники, - то и дело сновали мерзавцы да подслушивали. И пусть только кто заведет речь о царе, о государственных делах, сейчас говорунов хватают и в пытку". Где только собирались люди, там являлись доносчики и соглядатаи. Доносили друг на друга попы, дьяконы, чернецы, жены на мужей, отцы на детей, холопы на господ.

* * *

В эти тяжелые времена доносов и пыток Россию постиг страшный голод. Уже в 1601 году от дождливого лета и от ранних морозов случился неурожай. Тогда постигла Московское государство такая беда, какой, говорят современники, не помнили ни деды, ни прадеды. Ели кошек, собак, мышей и даже человечину. Отцы и матери ели детей, дети родителей, мясо человеческое продавалось на рынках. Дорожному человеку опасно было заехать на постоялый двор, потому что его могли зарезать и съесть. К голоду, как и следовало ожидать, присоединилась холера. Борис приказал отворить все свои житницы, дешево продавать хлеб, а бедным раздавать деньги. Но огромные суммы уходили в карманы плутов, которым доверена была раздача. Тогда употреблены были другие меры. Из отдаленных областей хлеб стали отправлять в Москву и в другие города, охваченные голодом, и продавали за половинную цену. Бедным, вдовам и сиротам отпущено было большое количество хлеба даром. Всех умерших царь хоронил за свой счет. А таких только в Москве набралось до 127 тысяч. Лишь урожай 1604 года прекратил бедствие.

Следом шло новое потрясение. Множество людей во время голода оказалось выброшено на улицу. Преимущественно это были холопы, которых господа выгоняли из дома на верную смерть. Они объединялись в шайки и промышляли грабежом. Разбои приняли невиданный размах. Множество гулящих людей шло в Северскую землю, где как раз в это время был богатый урожай. Эти люди всегда готовы были взяться за оружие, чтобы принять участие в любой авантюре, сулящей барыши. Огромная шайка под руководством атамана Хлопка Косолапа явилась в 1603 году под стенами Москвы. Годунову пришлось посылать против нее большую рать. Победа была одержана с немалым трудом и кровью после жестокого боя. В сражении пал воевода Иван Басманов. Это была первая волна великой смуты, начинавшейся в русской земле. При необыкновенном возбуждении умов пришла весть о том, что царевич Дмитрий, сын Грозного, благополучно спасся от убийц Годунова и теперь скрывается в Польше. Слухи об этом шли уже давно. Наконец в 1604 году о Дмитрии заговорили в полный голос во всех уголках России.

Кажется, на самого Годунова весть о самозванце подействовала очень сильно. Он стал подозрительным, скрытным и больше не показывался народу. Царицу-инокиню Марфу Нагую привозили в Москву, и царь сам допрашивал ее. Ответы Дмитриевой матери мало успокоили правительство. "Мне говорили, - сказала та, - что сына моего тайно увезли без моего ведома, а те, кто так говорил, уже умерли".

 

Борис Годунов и царица Марфа

Николай Ге. Борис Годунов и царица Марфа, вызванная в Москву для допроса о царевиче Дмитрии 

 

16 октября 1604 года названный Дмитрий с большим войском, состоявшим из поляков и казаков, вступил в Московское государство. Города сдавались ему один за другим. Служилые люди переходили к нему на службу. В ноябре он осадил Новгород Северский, но был отбит воеводой Басмановым. 21 января 1605 года кн. Федор Мстиславский одержал новую победу над Дмитрием и оттеснил его к Путивлю. Число приспешников царевича от этого не уменьшилось. Хотя сам патриарх во всеуслышание объявил, что сына Грозного нет в живых и что под его именем на Русь явился самозванец, беглый расстрига Гришка Отрепьев, люди стекались к нему целыми толпами. В этот напряженный момент жизнь Бориса оборвалась неожиданным и таинственным образом. 13 апреля царь встал здоровым и казался веселее обыкновенного.

После обедни приготовлен был праздничный стол в честь праздника жен-мироносиц. Борис ел с большим аппетитом: отобедав, он пошел на вышку, с которой часто обозревал всю Москву, но вскоре поспешно сошел оттуда, объявил, что чувствует колотье и дурноту. Побежали за доктором. Пока успел прийти доктор, царю стало хуже - у него выступила кровь из ушей и носа. Годунов упал без чувств. Кое-как успели причастить его, а потом совершили обряд пострижения. Около трех часов пополудни Борис скончался. Целый день бояре боялись объявить народу о смерти царя, огласили только на другой день и начали принимать у народа присягу на верность царице Марии и сыну ее Федору. На следующий день останки Бориса были погребены в Архангельском соборе. Трудно сказать, как сложилась бы судьба России, проживи Годунов дольше. Возможно, победив самозванца, он укрепил бы свою власть и сумел бы обуздать смуту. Но возможно и то, что судьба до конца была милостива к своему баловню, и он умер как раз вовремя, чтобы не видеть крушения всего того, что он создавал в течение жизни.

 

Все монархи мира. Россия. 600 кратких жизнеописаний. Константин Рыжов. Москва, 1999 г.

 


 

В. О. Ключевский, Лекция 41 - Борис Годунов 

Умирая царь Иван торжественно признал своего "смирением обложенного" преемника неспособным к управлению государством и назначил ему в помощь правительственную комиссию, как бы сказать, регентство из нескольких наиболее приближенных вельмож. В первое время по смерти Грозного наибольшей силой среди регентов пользовался родной дядя царя по матери Никита Романович Юрьев; но вскоре болезнь и смерть его расчистили дорогу к власти другому опекуну, шурину царя Борису Годунову. Пользуясь характером царя и поддержкой сестры-царицы, он постепенно оттеснил от дел других регентов и сам стал править государством именем зятя. Его мало назвать премьер-министром; это был своего рода диктатор или, как бы сказать, соправитель: царь, по выражению Котошихина, учинил его над государством своим во всяких делах правителем, сам предавшись "смирению и на молитву". Так громадно было влияние Бориса на царя и на дела. По словам упомянутого уже кн. Катырева-Ростовского, он захватил такую власть, "яко же и самому царю во всем послушну ему быти" Он окружался царственным почетом, принимал иноземных послов в своих палатах с величавостью и блеском настоящего потентата, "не меньшею честию пред царем от людей почтен бысть". Он правил умно и осторожно, и четырнадцатилетнее царствование Федора было для государства временем отдыха от погромов и страхов опричнины. Умилосердился господь, пишет тот же современник, на людей своих и даровал им благополучное время, позволил царю державствовать тихо и безмятежно, и все православное христианство начало утешаться и жить тихо и безмятежно. Удачная война со Швецией не нарушила этого общего настроения.

Но в Москве начали ходить самые тревожные слухи. После царя Ивана остался младший сын Димитрий, которому отец по старинному обычаю московских государей дал маленький удел, город Углич с уездом. В самом начале царствования Федора для предупреждения придворных интриг и волнений этот царевич со своими родственниками по матери Нагими был удален из Москвы. В Москве рассказывали, что этот семилетний Димитрий, сын пятой венчанной жены царя Ивана (не считая невенчанных), следовательно, царевич сомнительной законности с канонической точки зрения, выйдет весь в батюшку времен опричнины и что этому царевичу грозит большая опасность со стороны тех близких к престолу людей, которые сами метят на престол в очень вероятном случае бездетной смерти царя Федора. И вот как бы в оправдание этих толков в 1591 г. по Москве разнеслась весть, что удельный князь Димитрий среди бела дня зарезан в Угличе и что убийцы были тут же перебиты поднявшимися горожанами, так что не с кого стало снять показаний при следствии. Следственная комиссия, посланная в Углич во главе с князем В. И. Шуйским, тайным врагом и соперником Годунова, вела дело бестолково или недобросовестно, тщательно расспрашивала о побочных мелочах и позабыла разведать важнейшие обстоятельства, не выяснила противоречий в показаниях, вообще страшно запутала дело. Она постаралась прежде всего уверить себя и других, что царевич не зарезан, а зарезался сам в припадке падучей болезни, попавши на нож, которым играл с детьми. Поэтому угличане были строго наказаны за самовольную расправу с мнимыми убийцами. Получив такое донесение комиссии, патриарх Иов, приятель Годунова, при его содействии и возведенный два года назад в патриарший сан, объявил соборне, что смерть царевича приключилась судом божиим. Тем дело пока и кончилось.

В январе 1598 г. умер царь Федор. После него не осталось никого из Калитиной династии, кто бы мог занять опустевший престол. Присягнули было вдове покойного, царице Ирине; но она постриглась. Итак, династия вымерла не чисто, не своею смертью. Земский собор под председательством того же патриарха Иова избрал на царство правителя Бориса Годунова.

 

Борис на престоле

Борис и на престоле правил так же умно и осторожно, как прежде, стоя у престола при царе Федоре. По своему происхождению он принадлежал к большому, хотя и не первостепенному боярству. Годуновы - младшая ветвь старинного и важного московского боярского рода, шедшего от выехавшего из Орды в Москву при Калите мурзы Чета. Старшая ветвь того же рода, Сабуровы, занимала очень видное место в московском боярстве; но Годуновы поднялись лишь недавно, в царствование Грозного, и опричнина, кажется, много помогла их возвышению. Борис был посаженым отцом на одной из многочисленных свадеб царя Ивана во время опричнины, притом он стал зятем Малюты Скуратова-Бельского, шефа опричников, а женитьба царевича Федора на сестре Бориса еще более укрепила его положение при дворе. До учреждения опричнины в Боярской думе не встречаем Годуновых; они появляются в ней только с 1573 г.; зато со смерти Грозного они посыпались туда, и все в важных званиях бояр и окольничих. Но сам Борис не значился в списках опричников и тем не уронил себя в глазах общества, которое смотрело на них, как на отверженных людей, "кромешников" - так острили над ними современники, играя синонимами опричь и кроме.

Борис начал царствование с большим успехом, даже с блеском, и первыми действиями на престоле вызвал всеобщее одобрение. Современные витии кудревато писали о нем, что он своей политикой внутренней и внешней "зело прорассудительное к народам мудроправство показа". В нем находили "велемудрый и многорассудный разум", называли его мужем зело чудным и сладкоречивым и строительным вельми, о державе своей многозаботливым. С восторгом отзывались о наружности и личных качествах царя, писали, что "никто бе ему от царских синклит подобен в благолепии лица его и в рассуждении ума его", хотя и замечали с удивлением, что это был первый в России бескнижный государь, "грамотичного учения не сведый до мала от юности, яко ни простым буквам навычен бе". Но, признавая, что он наружностью и умом всех людей превосходил и много похвального учинил в государстве, был светлодушен, милостив и нищелюбив, хотя и неискусен в военном деле, находили в нем и некоторые недостатки: он цвел добродетелями и мог бы древним царям уподобиться, если бы зависть и злоба не омрачили этих добродетелей. Его упрекали в ненасытном властолюбии и в наклонности доверчиво слушать наушников и преследовать без разбора оболганных людей, за что и восприял он возмездие.

Считая себя малоспособным к ратному делу и не доверяя своим воеводам, царь Борис вел нерешительную, двусмысленную внешнюю политику, не воспользовался ожесточенной враждой Польши со Швецией, что давало ему возможность союзом с королем шведским приобрести от Польши Ливонию. Главное его внимание обращено было на устройство внутреннего порядка в государстве, на "исправление всех нужных царству вещей", по выражению келаря А. Палицына, и в первые два года царствования, замечает келарь, Россия цвела всеми благами. Царь крепко заботился о бедных и нищих, расточал им милости, но жестоко преследовал злых людей и такими мерами приобрел огромную популярность, "всем любезен бысть". В устроении внутреннего государственного порядка он даже обнаруживал необычную отвагу. Излагая историю крестьян в XVI в. (лекция XXXVII), я имел случай показать, что мнение об установлении крепостной неволи крестьян Борисом Годуновым принадлежит к числу наших исторических сказок. Напротив, Борис готов был на меру, имевшую упрочить свободу и благосостояние крестьян: он, по-видимому, готовил указ, который бы точно определил повинности и оброки крестьян в пользу землевладельцев. Это - закон, на который не решалось русское правительство до самого освобождения крепостных крестьян.

 

Толки и слухи про Бориса

Так начал царствовать Борис. Однако, несмотря на многолетнюю правительственную опытность, на милости, какие он щедро расточал по воцарении всем классам, на правительственные способности, которым в нем удивлялись, популярность его была непрочна. Борис принадлежал к числу тех злосчастных людей, которые и привлекали к себе, и отталкивали от себя, - привлекали видимыми качествами ума и таланта, отталкивали незримыми, но чуемыми недостатками сердца и совести. Он умел вызывать удивление и признательность, но никому не внушал доверия; его всегда подозревали в двуличии и коварстве и считали на все способным.

Несомненно, страшная школа Грозного, которую прошел Годунов, положила на него неизгладимый печальный отпечаток. Еще при царе Федоре у многих составился взгляд на Бориса, как на человека умного и деловитого, но на все способного, не останавливающегося ни перед каким нравственным затруднением. Внимательные и беспристрастные наблюдатели, как дьяк Ив. Тимофеев, автор любопытных записок о Смутном времени, характеризуя Бориса, от суровых порицаний прямо переходят к восторженным хвакромелам и только недоуБуди святыя твоя водя, Господимевают, откуда бралось у него все, что он делал доброго, было ли это даром природы или делом сильной воли, умевшей до времени искусно носить любую личину. Этот "рабоцарь", царь из рабов, представлялся им загадочною смесью добра и зла, игроком, у которого чашки на весах совести постоянно колебались. При таком взгляде не было подозрения и нарекания, которого народная молва не была бы готова повесить на его имя. Он и хана крымского под Москву подводил, и доброго царя Федора с его дочерью ребенком Федосьей, своей родной племянницей, уморил, и даже собственную сестру царицу Александру отравил; и бывший зе, по выражению келаря А. Палицына, и в первые два года царствования, замечает келарь, Россия цвела всеми благами. Царь крепко заботился о бедных и нищих, расточал Кому же на великом, преславном государстве государем быть?pим милости, но жестоко преследовал злых людей и такими мерами приобрел огромную популярность, мский царь, полузабытый ставленник Грозного Семен Бекбулатович, ослепший под старость, ослеплен все тем же Борисом Годуновым; он же, кстати, и Москву жег тотчас по убиении царевича Димитрия, чтобы отвлечь внимание царя и столичного общества от углицкого злодеяния.

Борис Годунов стал излюбленной жертвой всевозможной политической клеветы. Кому же, как не ему, убить и царевича Димитрия? Так решила молва, и на этот раз неспроста. Незримые уста понесли по миру эту роковую для Бориса молву. Говорили, что он не без греха в этом темном деле, что это он подослал убийц к царевичу, чтобы проложить себе дорогу к престолу. Современные летописцы рассказывали об участии Бориса в деле, конечно, по слухам и догадкам. Прямых улик у них, понятно, не было и быть не могло: властные люди в подобных случаях могут и умеют прятать концы в воду. Но в летописных рассказах нет путаницы и противоречий, какими полно донесение углицкой следственной комиссии. Летописцы верно понимали затруднительное положение Бориса и его сторонников при царе Федоре: оно побуждало бить, чтобы не быть побитым. Ведь Нагие не пощадили бы Годуновых, если бы воцарился углицкий царевич. Борис отлично знал по самому себе, что люди, которые ползут к ступенькам престола, не любят и не умеют быть великодушными. Одним разве летописцы возбуждают некоторое сомнение: это - неосторожная откровенность, с какою ведет себя у них Борис. Они взваливают на правителя не только прямое и деятельное участие, но как будто даже почин в деле: неудачные попытки отравить царевича, совещания с родными и присными о других средствах извести Димитрия, неудачный первый выбор исполнителей, печаль Бориса о неудаче, утешение его Клешниным, обещающим исполнить его желание, - все эти подробности, без которых, казалось бы, могли обойтись люди, столь привычные к интриге. С таким мастером своего дела, как Клешнин, всем обязанный Борису и являющийся руководителем углицкого преступления, не было нужды быть столь откровенным: достаточно было прозрачного намека, молчаливого внушительного жеста, чтобы быть понятым. Во всяком случае трудно предположить, чтобы это дело сделалось без ведома Бориса, подстроено было какой-нибудь чересчур услужливой рукой, которая хотела сделать угодное Борису, угадывая его тайные помыслы, а еще более обеспечить положение своей партии, державшейся Борисом.

Прошло семь лет - семь безмятежных лет правления Бориса. Время начинало стирать углицкое пятно с Борисова лица. Но со смертью царя Федора подозрительная народная молва оживилась. Пошли слухи, что и избрание Бориса на царство было нечисто, что, отравив царя Федора, Годунов достиг престола полицейскими уловками, которые молва возводила в целую организацию. По всем частям Москвы и по всем городам разосланы были агенты, даже монахи из разных монастырей, подбивавшие народ просить Бориса на царство "всем миром"; даже царица-вдова усердно помогала брату, тайно деньгами и льстивыми обещаниями соблазняя стрелецких офицеров действовать в пользу Бориса. Под угрозой тяжелого штрафа за сопротивление полиция в Москве сгоняла народ к Новодевичьему монастырю челом бить и просить у постригшейся царицы ее брата на царство. Многочисленные пристава наблюдали, чтобы это народное челобитье приносилось с великим воплем и слезами, и многие, не имея слез наготове, мазали себе глаза слюнями, чтобы отклонить от себя палки приставов. Когда царица подходила к окну кельи, чтобы удостовериться во всенародном молении и плаче, по данному из кельи знаку весь народ должен был падать ниц на землю; не успевших или не хотевших это сделать пристава пинками в шею сзади заставляли кланяться в землю, и все, поднимаясь, завывали, точно волки. От неистового вопля расседались утробы кричавших, лица багровели от натуги, приходилось затыкать уши от общего крика. Так повторялось много раз. Умиленная зрелищем такой преданности народа, царица, наконец, благословила брата на царство. Горечь этих рассказов, может быть преувеличенных, резко выражает степень ожесточения, какое Годунов и его сторонники постарались поселить к себе в обществе.

Наконец, в 1604 г. пошел самый страшный слух. Года три уже в Москве шептали про неведомого человека, называвшего себя царевичем Димитрием. Теперь разнеслась громкая весть, что агенты Годунова промахнулись в Угличе, зарезали подставного ребенка, а настоящий царевич жив и идет из Литвы добывать прародительский престол. Замутились при этих слухах умы у русских людей, и пошла Смута. Царь Борис умер весной 1605 г., потрясенный успехами самозванца, который, воцарившись в Москве, вскоре был убит.

 

В. О. Ключевский. Русская история. Полный курс лекций. Лекция 41

 


 

 В. О. Ключевский, Лекция 42 - Царь Борис

Царь Борис законным путем земского соборного избрания вступил на престол и мог стать основателем новой династии как по своим личным качествам, так и по своим политическим заслугам. Но бояре, много натерпевшиеся при Грозном, теперь при выборном царе из своей братии не хотели довольствоваться простым обычаем, на котором держалось их политическое значение при прежней династии. Они ждали от Бориса более прочного обеспечения этого значения, т. е. ограничения его власти формальным актом, "чтобы он государству по предписанной грамоте крест целовал", как говорит известие, дошедшее от того времени в бумагах историка XVIII в. Татищева. Борис поступил с обычным своим двоедушием: он хорошо понимал молчаливое ожидание бояр, но не хотел ни уступить, ни отказать прямо, и вся затеянная им комедия упрямого отказа от предлагаемой власти была только уловкой с целью уклониться от условий, на которых эта власть предлагалась. Бояре молчали, ожидая, что Годунов сам заговорит с ними об этих условиях, о крестоцеловании, а Борис молчал и отказывался от власти, надеясь, что земский собор выберет его без всяких условий. Борис перемолчал бояр и был выбран без всяких условий. Это была ошибка Годунова, за которую он со своей семьей жестоко поплатился. Он сразу дал этим чрезвычайно фальшивую постановку своей власти. Ему следовало всего крепче держаться за свое значение земского избранника, а он старался пристроиться к старой династии по вымышленным завещательным распоряжениям. Соборное определение смело уверяет, будто Грозный, поручая Борису своего сына Федора, сказал: "По его преставлении тебе приказываю и царство сие". Как будто Грозный предвидел и гибель царевича Димитрия, и бездетную смерть Федора. И царь Федор, умирая, будто "вручил царство свое" тому же Борису. Все эти выдумки - плод приятельского усердия патриарха Иова, редактировавшего соборное определение.

Борис был не наследственный вотчинник Московского государства, а народный избранник, начинал особый ряд царей с новым государственным значением. Чтобы не быть смешным или ненавистным, ему следовало и вести себя иначе, а не пародировать погибшую династию с ее удельными привычками и предрассудками. Большие бояре с князьями Шуйскими во главе были против избрания Бориса, опасаясь, по выражению летописца, что "быти от него людям и себе гонению". Надобно было рассеять это опасение, и некоторое время большое боярство, кажется, ожидало этого. Один сторонник царя Василия Шуйского, писавший по его внушению, замечает, что большие бояре, князья Рюриковичи, сродники по родословцу прежних царей московских и достойные их преемники, не хотели избирать царя из своей среды, а отдали это дело на волю народа, так как и без того они были при прежних царях велики и славны не только в России, но и в дальних странах. Но это величие и славу надобно было обеспечить от произвола, не признающего ни великих, ни славных, а обеспечение могло состоять только в ограничении власти избранного царя, чего и ждали бояре. Борису следовало взять на себя почин в деле, превратив при этом земский собор из случайного должностного собрания в постоянное народное представительство, идея которого уже бродила, как мы видели (лекция XL), в московских умах при Грозном и созыва которого требовал сам Борис, чтобы быть всенародно избранным. Это примирило бы с ним оппозиционное боярство и - кто знает? - отвратило бы беды, постигшие его с семьей и Россию, сделав его родоначальником новой династии. Но "проныр лукавый" при недостатке политического сознания перехитрил самого себя. Когда бояре увидали, что их надежды обмануты, что новый царь расположен править так же самовластно, как правил Иван Грозный, они решили тайно действовать против него.

Русские современники прямо объясняют несчастья Бориса негодованием чиноначальников всей Русской земли, от которых много напастных зол на него восстало. Чуя глухой ропот бояр, Борис принял меры, чтобы оградить себя от их козней: была сплетена сложная сеть тайного полицейского надзора, в котором главную роль играючи боярские холопы, доносившие на своих господ, и выпущенные из тюрем воры, которые, шныряя по московским улицам, подслушивали, что говорили о царе, и хватали каждого, сказавшего неосторожное слово. Донос и клевета быстро стали страшными общественными язвами: доносили друг на друга люди всех классов, даже духовные; члены семейств боялись говорить друг с другом; страшно было произнести имя царя - сыщик хватал и доставлял в застенок. Доносы сопровождались опалами, пытками, казнями и разорением домов. "Ни при одном государе таких бед не бывало", по замечанию современников. С особенным озлоблением накинулся Борис на значительный боярский кружок с Романовыми во главе, в которых, как в двоюродных братьях царя Федора, видел своих недоброжелателей и соперников. Пятерых Никитичей, их родных и приятелей с женами, детьми, сестрами, племянниками разбросали по отдаленным углам государства, а старшего Никитича, будущего патриарха Филарета, при этом еще и постригли, как и жену его. Наконец, Борис совсем обезумел, хотел знать домашние помыслы, читать в сердцах и хозяйничать в чужой совести. Он разослал всюду особую молитву, которую во всех домах за трапезой должны были произносить при заздравной чаше за царя и его семейство. Читая эту лицемерную и хвастливую молитву, проникаешься сожалением, до чего может потеряться человек, хотя бы и царь.

 

Шаляпин в роли Бориса Годунова

Федор Шаляпин в роли Бориса Годунова 

 

Всеми этими мерами Борис создал себе ненавистное положение. Боярская знать с вековыми преданиями скрылась по подворьям, усадьбам и дальним тюрьмам. На ее место повылезли из щелей неведомые Годуновы с товарищи и завистливой шайкой окружили престол, наполнили двор. На место династии стала родня, главой которой явился земский избранник, превратившийся в мелкодушного полицейского труса. Он спрятался во дворце, редко выходил к народу и не принимал сам челобитных, как это делали прежние цари. Всех подозревая, мучась воспоминаниями и страха ми, он показал, что всех боится, как вор, ежеминутно опасающийся быть пойманным, по удачному выражению одного жившего тогда в Москве иностранца.

 

В. О. Ключевский. Русская история. Полный курс лекций. Лекция 42

 


 

С. Ф. Платонов - Царствование Бориса Годунова.

Умирая, Федор не назначил себе преемника, а только оставил на всех "своих великих государствах" жену свою Ирину Федоровну. Тотчас после его смерти Москва присягнула царице; ее просили править с помощью брата Бориса Федоровича. Но от царства Ирина наотрез отказалась, съехала из дворца в Новодевичий монастырь и постриглась там под именем Александры. Вместе с сестрой поселился и Борис Годунов, а царством правил патриарх и бояре именем царицы. Все понимали, что управление временное и что необходимо избрать преемника покойному царю. Но кто же мог ему наследовать? По общему складу понятий того времени, наследовать должен был родовитейший в государстве человек: но родовые счеты бояр успели к этому времени так уже перепутаться и осложниться, что разобраться в них было не так легко. Род Рюриковичей был очень многочислен, и относительное старшинство его членов определить вряд ли можно было с точностью. К тому же многие из очень родовитых членов были затерты при дворе менее родовитыми, но более счастливыми по службе родичами, а с другой стороны, среди московского боярства было много очень родовитых людей не Рюриковичей. В то время из Рюриковичей особым значением пользовалась родовитая семья князей Шуйских. Она была старше даже князей московских, а рядом с ней стояли во главе боярства очень знатные князья чужого рода – Гедиминовичи, Мстиславские и Голицыны. Наиболее талантливой из этих княжеских фамилий была фамилия Шуйских: не раз давала она государству выдающихся деятелей, отмеченных крупным воинским или административным талантом. Менее блестящи были Мстиславские и Голицыны, но они, как и Шуйские, всегда занимали первые места в рядах московского боярства. По понятиям этого боярства, право быть выбранным на престол принадлежало одному из этих княжеских родов более чем кому-либо другому. А между тем были в Москве два рода не княжеского происхождения, которые пользовались громадным значением при последних царях и по влиянию своему ничем не уступали знатнейшим Рюриковичам и Гедиминовичам, раздавленным и загнанным опричниной. Это старые слуги князей московских: Романовы и Годуновы. Предок Романовых, по преданию, выехал в XIV в. из "Прусс", как выражаются древние родословные. Его потомки были впоследствии известны под именем Кошкиных, Захарьиных и, с половины XIV в., Романовых (от имени Романа Юрьевича Захарьина). Дочь этого Романа Юрьевича в 1547 г. вышла замуж за Ивана IV и таким образом Романовы стали в родстве с царем. Стой поры род Романовых пользовался большой симпатией со стороны народа. В минуту смерти царя Федора было несколько Романовых, сыновей Никиты Юрьевича Романова. Из них самым выдающимся слыл Федор Никитич Романов. И он, и все его братья в это время были известны под именем Никитичей.

Род Годунова был не из первостепенных родов и выдвинулся не родовой честью, а случайно только в XVI в., хотя и восходил к XIV в. Предок Годуновых, татарин Мурза-Чет, приехал, как говорит предание, в XIV в. на службу к московскому князю. Как его потомки успели выдвинуться из массы подобной им второстепенной знати, неизвестно. Пользуясь постоянным расположением Грозного царя, Борис участвовал в его опричнине. Но и в Александровской слободе держал он себя с большим тактом; народная память никогда не связывала имени Бориса с подвигами опричнины. Особенно близки стали Годуновы к царской семье с того времени, как сестра Годунова, Ирина, вышла замуж за царевича Федора. Расположение Грозного к Годуновым все росло. В минуту смерти Ивана IV Борис Годунов был одним из ближайших к престолу и влиятельнейших бояр, а в царствование Федора влияние на дела всецело перешло к Борису. Он не только был фаворитом, но стал и формальным правителем государства. Это-то значение Годунова и обусловливало ненависть к нему бояр; несколько раз они пробовали с ним бороться, но были им побеждены. Влияние его поколебать было нельзя, и это было тем горше для боярства, что оно предугадывало события. Оно понимало, что бездетность Федора может открыть путь к престолу тому из бояр, кто будет сильнее своим положением и влиянием. А сила Годунова была беспримерна. Он располагал большим имуществом (Флетчер считает его ежегодный доход в 100 000 р. и говорит, что Борис мог со своих земель поставить в поле целую армию). Положение Бориса при дворе было так высоко, что иностранные посольства искали аудиенции у Бориса; слово Бориса было законом. Федор царствовал, Борис управлял; это знали все и на Руси, и за границей. У этого-то придворного временщика и было более всех шансов по смерти Федора занять престол, а он отказался и ушел за сестрой жить в монастырь.

Видя, что Ирина постриглась и царствовать не хочет, бояре задумали, как говорит предание, сделать Боярскую Думу временным правительством и выслали дьяка Щелка-лова к народу на площадь с предложением присягнуть боярам. Но народ отвечал, что он "знает только царицу". На заявление об отказе и пострижении царицы из народа раздались голоса: "Да здравствует Борис Федорович". Тогда патриарх с народом отправился в Новодевичий монастырь и предложил Борису Годунову престол. Борис наотрез отказался, говоря, что прежде надо успокоить душу Федора. Тогда решили подождать выбора царя до тех пор, пока пройдет сорок дней со смерти Федора и соберутся в Москву земские люди для царского избрания. По свидетельству Маржерета, Борис Годунов сам потребовал созвания по восьми или десяти человек выборных из каждого города, чтобы весь народ решил, кого надо избрать царем. Это показание Маржерета прекрасно объясняется известием из бумаг Татищева, что бояре хотели ограничить власть нового царя в свою пользу, а Борис, не желая этого, ждал земского собора в надежде, что на соборе "простой народ выбрать его без договора бояр принудит". Если это известие верно, то можно сказать, что в этом деле умный Борис Годунов оказался дальновиднее боярства.

В феврале 1598 г. съехались соборные люди и открылся собор. Любопытен его состав. Лиц, участвовавших в этом соборе, считают обыкновенно несколько более 450, но вероятнее, что на соборе присутствовало более 500 человек. Из них духовных лиц было до 100 человек, бояр до 15, придворных чинов до 200, горожан и московских дворян до 150 человек и тяглых людей (но не крестьян) до 50 человек. Соображая численное отношение разных московских групп на соборе, мы имеем возможность сделать следующие выводы: 1) собор 1598 г. состоял преимущественно из лиц служилых чинов, был собором служилым. 2) В состав его входили преимущественно московские люди, а из других городов выборных служилых и тяглых людей было не более 50 человек. Таким образом, на соборе 1598 г. была хорошо представлена Москва и очень неполно вся остальная земля. Но полноты представительства московские люди никогда не достигали. Они стали к ней приближаться только в XVII в., и то далеко не всегда. Поэтому неполнота собора 1598 г. и преобладание на нем московских людей должны считаться естественным делом, а не следствием интриг Бориса, как многие думают. Далее, вглядываясь в состав этого собора, мы заметим, что на соборе было очень мало представителей этого многочисленного класса рядовых дворян, в котором привыкли видеть главную опору Бориса, его доброхотов. И наоборот, придворные чины и московские дворяне, т.е. более аристократические слои дворянства, на соборе были но множестве. А из этих-то слоев и являлись, по нашим представлениям, враги Бориса. Стало быть, на соборе не прошли друзья Бориса и могли пройти в большом числе его противники. Так заставляет думать состав собора – аристократического и московского, и это отнимает у нас возможность предполагать, как делают некоторые исследователи, что собор 1598 г. был подтасован Борисом и потому представлял из себя игрушку в руках опытного лицемера. После статей В. О. Ключевского "О составе представительства на московских соборах" в правильности состава и законности собора 1598 г. едва ли можно сомневаться.

17 февраля собор избрал царем Бориса. Его предложил сам патриарх. Три дня служили молебны, чтобы Бог помог смягчить сердце Бориса Федоровича, и 20 февраля отправились опять просить его на царство, но он снова отказался; отказалась и Ирина благословить его. Тогда 21-го патриарх взял чудотворную икону Божией Матери и при огромном стечении народа отправился с крестным ходом в Новодевичий монастырь, причем было решено, что если Борис опять будет отказываться, то его отлучат от церкви, духовенство прекратит совершение литургий, а грех весь падет на душу упорствующего. После совершения в монастыре литургии патриарх с боярством пошел в келью Ирины, где был Борис, и начал уговаривать его, а в монастырской ограде и за монастырем стояли толпы народа и криком просили Бориса на престол. Тогда, наконец, Ирина согласилась благословить брата на престол, а затем дал согласие и Борис.

Так повествует об избрании официальный документ – "Избирательная грамота" Бориса, но иначе передают дело некоторые неофициальные памятники. Они говорят, что Годунов добивался престола всеми силами и старался заранее обеспечить свое избрание угрозами, просьбами, подкупами, перед лицом же боярства и народа носил маску лицемерного смирения и отказывался от высокой чести быть царем. О подкупах и агитации Бориса говорит, между прочим, и Буссов: в своем рассказе об избрании Бориса, очень баснословном вообще, он повествует, что Ирина, сестра Бориса, призвала каких-то сотников и пятидесятников (вероятно, стрелецких) и подкупила их содействовать избранию ее брата, а сам Борис Годунов своими агентами избрал монахов, вдов и сирот, которые его славословили и выхваляли народу. Этот оригинальный прием избирательной агитации Борис усилил еще другим: он подкупал будто бы бояр. Но боярство и было врагом Бориса, против которого он должен был агитировать и, если агитировал, то, конечно, не одной сиротской и вдовьей помощью. Что же касается до загадочных сотников и пятидесятников, то, если разуметь под ними стрельцов, они не могли принести пользы Борису, ибо на соборе 1598 г. их почти не было, а агитировать вне собора они могли только в низших слоях московского населения, а эти слои слабо были представлены на соборе. По таким и другим несообразностям рассказ Буссова об избрании Бориса следует заподозрить. Он писал, вероятно, по русским слухам. Эти слухи несколько определеннее высказаны в русских сказаниях. Там тоже встречаются известия о безнравственных поступках Бориса при его избрании. И с первого взгляда многочисленность этих известий заставляет верить в их правоту, но более близкое с ними знакомство разрушает доверие к ним. Некоторые хронографы и отдельные сказания обвиняют Бориса в следующем: он лестью и угрозами склонял народ избрать его на царство, рассылая своих приверженцев по Москве и в города; он силой, под страхом большого штрафа, сгонял народ к Новодевичьему монастырю и заставлял его слезно вопить и просить, чтобы Борис Годунов принял престол. Но все сказания, где находятся эти данные, имеют характер компиляций, и компиляций позднейших, причем в обвинениях Бориса следуют все одинаково одному сказанию, составленному в самом начале XVII в. ("Иное сказание").

Таким образом, многочисленность сказаний, направленных против Бориса, теряет свое значение, и мы имеем дело с одним памятником, ему враждебным. Это враждебное Борису сказание вышло из-под пера слепого поклонника Шуйских и смотрит на события партийно, ценит их неверно, относится с ним пристрастно. Можно ли полагаться на этот источник в деле обвинения Бориса, когда мы знаем, что Борис имел много прав на престол и пользовался популярностью; когда, наконец, мы имеем такие показания, которые дают полное основание предполагать, что собор не был запуган Борисом, не был искусственно настроен к тому, чтобы избрать именно его, Бориса, а совершил это вполне сознательно и добровольно?

При открытии собора патриархом Иовом была сказана искусная и риторически красноречивая речь, в которой он перечислял заслуги Бориса и его права на престол и, со своей стороны, как представитель и выразитель мнений духовенства, высказал, что он не желал бы лучшего царя, чем Борис Федорович. Эта речь, в которой видят обыкновенно давление на собор, не допускавшее возражений, может быть легко понятна и без таких обвинений. Она, бесспорно, должна была произвести сильное впечатление на членов собора, но не исключала возможности свободных прений. Они и были, как можно судить по летописному описанию собора 1598 г. В этих прениях "князи Шуйские единые его нехотяху на царство: узнаху его, что быти от него людем и к себе гонению; оне же от него потом многия беды и скорби и тесноты прияша". До сих пор было принято верить буквально этим строкам "Нового летописца", хотя, быть может, было бы основательнее думать, что этот летописец, вышедший, по всей видимости, из дворца патриарха Филарета, поставил здесь имя Шуйских, так сказать, для отвода глаз. Ведь Шуйские не терпели от царя Бориса "потом" скорбей и теснот и с этой стороны вряд ли могли его "узнать". Не к ним должна быть отнесена эта фраза летописца, а всего скорее к Романовым, которые действительно претерпели в царствование Бориса. Никакой другой источник не говорит об участии Шуйских в борьбе против Годунова; напротив, о Романовых есть интересные известия как о соперниках Бориса. Есть даже намеки на прямое столкновение из-за царства Федора Романова с Годуновым в 1598г. Но как бы то ни было, большинство на соборе было за Бориса, и он был избран в цари собором совершенно сознательно и свободно, по нашему мнению. Собор стал на сторону патриарха, потому что предложенный патриархом Борис Годунов в глазах русского общества имел определенную репутацию хорошего правителя, потому что его любили московские люди (как об этом говорит Маржерет), знали при царе Федоре Ивановиче его праведное и крепкое правление, "разум его и правосудие", как выражаются летописцы. Борис Годунов был вообще популярен и ценим народом. На память его было по многим причинам воздвигнуто гонение при Лжедмитрии и Шуйском. Когда же смута смела и Шуйских, и самозванцев, и старое московское боярство, боровшееся с Годуновым, – то несмотря на официально установленную преступность Годунова в деле смерти царевича Дмитрия, писатели XVII в. оценили личность и деятельность Бориса иначе, чем ценили ее современники-враги, над ним восторжествовавшие, и их литературные последователи. Князь Ив. Мих. Катырев-Ростовский в своем сочинении о смуте, написанном поличным воспоминаниям и первой половине XVII в., сочувственно относится к Борису и в следующих чертах рисует нам этот симпатичный образ: "Муж зело чуден, в разсуждении ума доволен и сладкоречив, весьма благоверен и нищелюбив и строителен зело, и державе своей много попечения имел и многое дивное о себе творяще"; но в то же время, отдавая дань общим воззрениям этой эпохи, писатель прибавляет, что одно "ко властолюбию ненасытное желание" погубило душу Бориса. Такой же симпатичный отзыв дает нам и знаменитый деятель и писатель, друживший с Вас. Ив. Шуйским, Авраамий Палицын: "Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся, о бедных и нищих промышляше и милость таковым великая от него бываше; злых же людей люте изгубляше и таковых ради строений всенародных всем любезен бысть". Наиболее независимый в своих отзывах о Борисе автор, Ив. Тимофеев, признает в нем высокие достоинства человека и общественного деятеля. В некоторых хронографах также находим похвалы Борису. В одном из них находится следующее замечательное суждение о Борисе: после общей благосклонной Борису характеристики автор хронографа говорит, что "Борис от клеветников изветы на невинных в ярости суетно принимал и поэтому навлек на себя негодование чиноначальников всей русской земли; отсюда много напастных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили".

Если внимательно разобрать первоначальные отзывы писателей о Борисе, то окажется, что хорошие мнения о нем в литературе положительно преобладали. Более раннее потомство ценило Бориса, пожалуй, более, чем мы. Оно опиралось на свежую еще память о счастливом управлении Бориса, о его привлекательной личности. Современники же Бориса, конечно, живее его потомков чувствовали обаяние этого человека, и собор 1598 г. выбирал его вполне сознательно и лучше нас, разумеется, знал, за что выбирает.

Между тем ученые долго были настроены против Бориса, как в деле избрания его на престол, так и в деле смерти царевича Дмитрия: Карамзин смотрел на него как на человека, страстно желавшего царства во что бы то ни стало и перед избранием своим игравшего низкую комедию. Того же мнения держался Костомаров и отчасти С. М. Соловьев. Костомаров не находит в Годунове ни одной симпатичной черты и даже хорошие его поступки готов объяснить дурными мотивами. К тому же направлению принадлежат Павлов ("Историческое значение царствования Бориса Годунова") и Беляев (в своей статье о земских соборах). Иного взгляда на личность Бориса держались до сих пор только Погодин, Аксаков и Е. А. Белов. Такая антипатия к Годунову, ставшая своего рода традицией, происходит от того, что к оценке его личности по обычаю подходят чрез сомнительный факт убийства царевича Дмитрия. Если же мы отрешимся от этого далеко не вполне достоверного факта, то у нас не хватит оснований видеть в Борисе безнравственного злодея, интригана, а в его избрании – ловко сыгранную комедию.

Разбор этих двух исторических актов конца XVI в. – смерти царевича Дмитрия и избрания Годунова в цари – показал нам, что обычные обвинения, которые раздаются против Бориса, допускают много возражений и установлены настолько непрочно, что верить их достоверности очень трудно. Если, таким образом, отказаться от обычных точек зрения на Бориса, то о нем придется говорить немного и оценку этого талантливого государственного деятеля сделать нетрудно.

Историческая роль Бориса чрезвычайно симпатична: судьбы страны очутились в его руках тотчас же почти по смерти Грозного, при котором Русь пришла к нравственному и экономическому упадку. Особенностям царствования Грозного в этом деле много помогли и общественные неурядицы XVI в., как мы об этом говорили выше, и разного рода случайные обстоятельства. (Так, например, по объяснению современников, внешняя торговля при Иване IV чрезвычайно упала благодаря потере Нарвской гавани, через которую успешно вывозились наши товары, и вследствие того, что в долгих Польско-Литовских войнах оставались закрытыми пути за границу). После Грозного Московское государство, утомленное бесконечными войнами и страшной неурядицей, нуждалось в умиротворении. Желанным умиротворителем явился именно Борис, и в этом его громадная заслуга. В конце концов, умиротворить русское общество ему не удалось, но на это были свои глубокие причины и в этом винить Бориса было бы несправедливо. Мы должны отметить лишь то, что умная политика правителя в начале его государственной деятельности сопровождалась явным успехом. Об этом мы имеем определенные свидетельства. Во-первых, все иностранцы-современники и наши древние сказители очень согласно говорят, что после смерти Грозного, во время Федора, на Руси настала тишина и сравнительное благополучие. Такая перемена в общественной жизни, очевидно, очень резко бросилась в глаза наблюдателям, и они спешили с одинаковым чувством удовольствия засвидетельствовать эту перемену. Вот пример отзыва о времени Федора со стороны сказателя, писавшего по свежей памяти: "Умилосердися Господь Бог на люди своя и возвеличи царя и люди и повели ему державствовати тихо и безмятежно... и дарова всяко изобилие и немятежное на земле русской пребывание и возрасташе велиею славою; начальницы же Московского государства, князе и бояре и воеводы и все православное христианство начаша от скорби бывшия утешатися и тихо и безмятежно жити". Во-вторых, замечая это "тихое и безмятежное житие", современники не ошибались в том, кто был его виновником. Наступившую тишину они приписывали умелому правлению, которое вызвало к нему народную симпатию. Не принадлежащий к поклонникам Годунова Буссов в своей "Московской хронике" говорит, что народ "был изумлен" правлением Бориса и прочил его в цари, если, конечно, естественным путем прекратится царская династия. Чрезвычайно благосклонные характеристики Годунова как правителя легко можно видеть и у других иностранцев (например, у Маржерета). А живший в России восемь лет (1601–1609) голландец Исаак Масса, который очень не любил Годунова и взвел на него много небылиц, дает о времени Федора Ивановича следующий характерный отзыв: "Состояние всего Московского государства улучшалось и народонаселение увеличивалось. Московия, совершенно опустошpенная и разоренная вследствие страшной тирании покойного великого князя Ивана и его чиновников... теперь, благодаря преимущественно доброте и кротости князя Федора, а также благодаря необыкновенным способностям Годунова, снова начала оправляться и богатеть". Это показание подкрепляется цифровой данной у Флетчера, который говорит, что пр скорбей и теснот и с этой стороны pвряд ли моглpи его и Иване IV продажа излишка податей, доставляемых натурой, приносила Приказу (Большого Дворца) не более 60 тыс. ежегодно, а при Федоре – до 230 тыс. рублей. К таким отзывам иностранцев нелишне будет добавить раз уже приведенные слова А. Палицына, что Борис "о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся... и таковых ради строений всенародных всем любезен бысть".

Итак, миролюбивое направление и успешность Борисовой политики – факт, утверждаемый современниками; этот факт найдет себе еще большее подтверждение, если мы обратимся хотя бы к простому перечню правительственных мер Бориса. Мы оставим в стороне внешние дела правления и царствования Бориса, где политика его отличалась умом, миролюбием и большой осторожностью. Эту осторожность в международных отношениях многие считают просто трусостью; нельзя осудить политику Бориса, если взять во внимание общее расстройство страны в то время, расстройство, которое требовало большой дипломатической осторожности, чтобы не втянуть слабое государство в непосильную ему войну. Во внутренней полигике Бориса, когда вы читаете о ней показания русских и иностранных современников, вы раньше всего заметите один мотив, одну крайне гуманную черту. Это, выражаясь языком того времени, "защита вдов и сирот", забота "о нищих", широкая благотворительность но время голода и пожаров. В то тяжелое время гуманность и благотворительность были особенно уместны, и Борис благотворил щедрой рукой. Во время венчания Бориса на царство особенно заставили говорить о себе его финансовые милости и богатые подарки. Кроме разнообразных льгот, он облегчал и даже освобождал от податей многие местности на три, на пять и более лет. Эта широкая благотворительность, служившая, конечно, лишь паллиативом в народных нуждах, представляла собой только один вид многообразнах забот Бориса, направленных к поднятию экономического благосостояния Московского государства.

Другой вид этих забот представляют меры, направленные к оживлению упавшей торговли и промышленности. Упадок же промышленности и торговли действительно доходит в то время до страшных размеров, в чем убеждают нас цифры Флетчера. Он говорит, что в начале царствования Ивана IV лен и пенька вывозились через Нарвскую гавань ежегодно на ста судах, а в начале царствования Федора–только на пяти, стало быть, размеры вывоза уменьшились в 20 раз. Сала вывозилось при Иване IV втрое или вчетверо больше, чем в начале царствования Федора. Для оживления промышленности и торговли, для увеличения производительности, Годунов дает торговые льготы иностранцам, привлекает на Русь знающих дело промышленных людей (особенно настоятельно он требует рудознатцев). Он заботится также об устранении косвенных помех к развитию промышленности и безопасности сообщений, об улучшении полицейского порядка, об устранении разного рода административных злоупотреблений. Заботы о последнем были в то время особенно необходимы, потому что произвол в управлении был очень велик: без посулов и взяток ничего нельзя было добиться, совершались постоянные насилия. И все распоряжения Бориса в этом отношении остались безуспешны, как и распоряжения позднейших государей московских в XVII в. О Борисе, между прочим, сохранились известия, что он заботился даже об урегулировании отношений крестьян к землевладельцам. Говорят, будто он старался установить для крестьян определенное число рабочих дней на землевладельца (два дня и неделю). Это известие вполне согласуется с духом указов Бориса о крестьянстве; эти указы надо понимать как направленные не против свободы крестьян, а против злоупотребления их перевозом.

Таким симпатичным характером отличалась государственная деятельность Годунова. История поставила ему задачей умиротворение взволнованной страны, и он талантливо решал эту задачу. В этом именно и заключается историческое значение личности Бориса как царя-правителя. Решая, однако, свою задачу, он ее не разрешил удовлетворительно, не достиг своей цели: за ним последовал не мир и покой, а смута, но в этом была не его вина. Боярская среда, в которой ему приходилось вращаться, с которой он должен был и работать и бороться, общее глубокое потрясение государственного организма, несчастное совпадение исторических случайностей – все слагалось против Бориса и со всем этим сладить было не по силам даже его большому уму. В этой борьбе Борис Годунов и был побежден.

Внешняя политика времени Бориса не отличалась какими-либо крупными предприятиями и не всегда была вполне удачна. С Польшей шли долгие переговоры и пререкания по поводу избрания в польские короли царя Федора, а позднее – по поводу взаимных отношений Швеции и Польши (известна их вражда того времени, вызванная династическими обстоятельствами). На западе цель Бориса была вернуть Ливонию путем переговоров; но войной со Швецией ему удалось вернуть лишь те города, какие были потеряны Грозным. Гораздо важнее была политика Бориса по отношению к православному Востоку.

С падением Константинополя (в 1453 г.), как мы уже видели, в московском обществе возникает убеждение, что под властью турок-магометан греки не могут сохранить православия во всей первоначальной его чистоте. Между тем Россия, свергнув к этому времени татарское иго, почувствовала себя вполне самостоятельным государством. Мысль русских книжников, двигаясь в новом направлении, приходит и к новым воззрениям. Эти новые воззрения впервые выразились в послании старца Филофея к дьяку Мунехину, где мы читаем: "Все христианския царства преидоша в конец и спадошася во едино царство нашего государя по пророческим книгам; два убо Рима падоша, а третий (т.е. Москва) стоит, а четвертому не быть". Здесь, таким образом, мы встречаемся с мыслью, что Рим пал вследствие ереси; Константинополь, второй Рим, пал по той же причине, и осталась одна Москва, которой и назначено вовеки быть хранительницей православия, ибо четвертому Риму не бывать. Итак, значение Константинополя, по убеждению книжников, должно быть перенесено на Москву. Но эта уверенность искала для себя доказательств. И вот в русской литературе в половине XVI в. появляется ряд сказаний, которые должны были удовлетворить религиозному и национальному чувству русского общества. Легенда о том, что апостол Андрей Первозванный совершил путешествие в русскую землю и был там, где построен Киев, получает теперь иной смысл, иную окраску. Прежде довольствовались одним фактом; теперь из факта делают уже выводы: христианство на Руси столь же древне, как и в Византии. В этом смысле и высказался Иван Грозный, когда сказал Поссевину: "Мы веруем не в греческую веру, а в истинную христианскую, принесенную Андреем Первозванным". Затем мы находим любопытное сказание о белом клобуке, который сначала был в Риме, потом был перенесен в Константинополь, а оттуда в Москву. Это странствование клобука, конечно, чисто апокрифическое, имело целью доказать, что высокий иерархический сан должен с Востока перейти в Россию. Далее сохранилось сказание об иконе Тихвинской Божьей Матери, которая покинула Константинополь и перешла на Русь, ибо в Греции православие должно было пасть. Известно предание о передаче на Русь царских регалий, хотя мы не можем наверно сказать, когда и при каких обстоятельствах регалии появились. Итак, русские люди думали, что Московское государство есть единственное, которое может хранить заветы старины. Так работала мысль наших книжников. Они чувствовали себя в религиозном отношении выше греков, но факты не соответствовали такому убеждению. На Руси не было еще ни царя, ни патриарха. Русская церковь не считалась первой православной церковью и даже не пользовалась независимостью. Следовательно, мысль витала выше фактов, опережала их. Теперь стараются догнать их. Старей Филофей уже называет Василия III "царем". "Вся царства православныя христианския веры, – говорит он, – снидошася в твое едино царство: един ты во всей поднебесной христианам царь". Иван Грозный, приняв титул царя, осуществил часть этой задачи. Он искал признания этого титула на востоке, и греческие иерархи прислали ему утвердительную грамоту (1561). Но оставалась еще неосуществленной другая часть – учреждение патриаршества. Относительно последнего на Москве знали, что греческие иерархи отнесутся несочувственно к стремлению русского духовенства получить полную самостоятельность. До сих пор некоторая зависимость русской церкви от греков выразилась в платоническом уважении, которое выказывали московские митрополиты восточным патриархам, и в различных им пособиях; восточные иерархи придавали этому факту большое значение, полагая, что русская церковь подчинена восточной. С падением Константинополя московский митрополит стал средствами богаче и властью выше всех восточных патриархов. На востоке же жизнь была стеснена, материальные средства сильно оскудели, и вот восточные патриархи стали считать себя вправе обращаться в Москву, как в город, подчиненный им в церковном отношении, за пособиями. Начинаются частые поездки в Москву за милостыней, но это еще больше возвысило московского митрополита в глазах русского общества. Стали полагать, что главный вселенский константинопольский патриарх должен быть заменен московским вселенским патриархом. Греческие же патриархи держались, разумеется, того мнения, что сан этот может быть только у них, ибо составляет исконную их принадлежность. Несмотря на это, Москва пожелала иметь у себя патриарха и для осуществления своего желания избрала практический путь; она принялась за это в правление Бориса Годунова. Летом 1586 г. приехал в Москву антиохийский патриарх Иоаким. Ему дали знать о желании царя Федора учредить в Москве патриарший престол. Иоаким отвечал уклончиво, однако взялся пропагандировать эту мысль на востоке. Русский подьячий Огарков отправлен был вслед за Иоакимом, чтобы наблюдать, как пойдет это дело; но он привез неутешительные вести. Так прошло два года в неопределенном положении. Вдруг летом 1588 г. разнеслась весть, что в Смоленск приехал старший из патриархов, цареградский Иеремия. В Москве все были взволнованы, делались различные предположения, зачем и с какой стати он приехал. Пристав, отправленный встречать и провожать патриарха до Москвы, получил наказ разведать, "есть ли с ним от всех патриархов с соборного приговора к государю приказ". По приезде в Москву Иеремия был помещен на дворе рязанского владыки. К нему приставили таких людей, которые были "покрепче", причем им было приказано не допускать к патриарху никого из иностранцев. Вообще его держали, как в тюрьме. Разговоры велись с ним по преимуществу такие, которые клонились к учреждению патриаршества. Иеремии, наконец, предложили перенести свое патриаршество из Константинополя в Москву. Он согласился. Того только и ждали. Но сам Иеремия был неудобен; в Москве это понимали хорошо. Это значило бы допустить новогреческие ереси в русскую церковь. Поэтому говорили, что на Москве Иеремии оставаться неудобно, так как там есть уже свой митрополит Иов. Вместо столичной Москвы Иеремии предложили поселиться во Владимире, юроде, не имевшем никакого политического значения. Греки поняли это так, что москвитяне их обманули, что они вовсе не хотели иметь своим патриархом Иеремию, и Иеремия отказался от Владимира. Однако вопрос принципиально был решен: если Иеремия сам не хочет быть патриархом, то должен вместо себя поставить другого. Но теперь уже, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы перенести патриаршество во Владимир, так что Иеремия поставил Иова на московское и на владимирское патриаршество. Иеремия знал, что его согласие на поставление Иова будет встречено несочувственно на востоке. Действительно, там известие об учреждении на Москве нового патриаршества было принято холодно. Там были уверены, что Иеремию обманули, и не хотели санкционировать совершившийся факт. Но противиться долго было нельзя, ибо Москва была сильна и, в случае отказа, могла отказать в пособиях. И вот состоялся собор, где, хотя и согласились признать вновь учрежденное патриаршество на Москве, но московский патриарх должен был занимать младшее место. В Москве на первый раз были довольны и этим. С этого времени русская церковь стала вполне независимой; Русь стала царством, а Москва сделалась патриаршим городом, и этот последний шаг к патриаршеству был плодом дипломатического умения Бориса Годунова, который в то время руководил всей деятельностью московского правительства и прямо гордился этим успехом.

Что касается до личных свойств Бориса, то они способны были подкупить многих в его пользу. От природы одаренный редким умом, способный на хитрость, Борис Годунов рос при опальчивом и капризном Грозном и в придворной среде того времени, в высшей степени, конечно, усвоил привычку сдерживать себя, управлять собой; он являлся всегда со светлым, приветливым и мягким обращением, лаже на высоте власти никогда не давал чувствовать своего могущества. Обычаи опричнины, где безнравственность доходила до последних пределов цинизма и людская жизнь ценилась очень дешево, ни во что, не могли не отразиться на Борисе, но отразились слабее, чем можно было ожидать. Правда, Борис легко смотрел на жизнь и свободу с нашей точки зрения, но в XVI в. одинаковой жестокостью отличались и темная Русь при Иване IV, и просвещенная политика Екатерины Медичи, и благочестивые экстазы Филиппа II. По мерке того времени, Борис Годунов был очень гуманной личностью, даже в минуты самой жаркой его борьбы с боярством: "лишней крови" он никогда не проливал, лишних жестокостей не делал и сосланных врагов приказывал держать в достатке, "не обижая". Не отступая перед ссылкой, пострижением и казнью, не отступал он в последние свои годы и перед доносами, поощрял их; но эти годы были, как увидим, ужасным временем в жизни Бориса, когда ему приходилось бороться на жизнь и смерть. Не будучи безнравственнее своих современников в сфере политики, Борис Годунов остался нравственным человеком и в частной жизни. Сохранились предания, что он был хороший семьянин и очень нежный отец. Как личность, он был способен на высокие движения: можно назвать самоотверженным его поступок, когда он во время ссоры Грозного с его сыном Иваном закрыл собой Ивана от ударов отца. Благотворительность и "нищелюбие" стали всем известными свойствами Бориса. Близость к образованному Ивану развила и в Борисе вкус к образованности, а его ясный ум определенно подсказал ему стремление к общению с цивилизованным западом. Борис призывал на Русь и ласкал иностранцев, посылал русскую молодежь за границу учиться (любопытно, что ни один из них не вернулся назад в Россию) и своему горячо любимому сыну дал прекрасное, потому времени, образование. Есть известия, что при Борисе в Москве начали распространяться западные обычаи. Патриарх Иов даже терпел упреки за то, что он не противодействовал этим новшествам; очень горьки был и ему эти упреки, но он боялся открыто обличать эту новизну, потому что в самом царе видел сильную ей поддержку.

Борис Годунов в своей деятельности был преимущественно умным администратором и искусным дипломатом. Одаренный мягкой натурой, он не любил военного дела, по возможности избегал войны и почти никогда сам не предводительствовал войском.

Такой представляется личность Бориса тому, кто, не предубежденный обычными ходячими обвинениями, про-бует собрать воедино ее отдельные черты. Для этих обвинений мало почвы: улики против Бориса слишком шатки. И это, конечно, чувствовал Карамзин, когда писал в своем "Вестнике Европы" (1803) о Борисе Годунове: "Пепел мер-твых не имеет заступника, кроме нашей совести: все без-молвствует вокруг древняго гроба... Что, если мы клевещем насей пепел, если несправедливо терзаем память человека, веря ложным мнением, принятым в летопись бессмыслием или враждой?" Но через несколько лет Карамзин уже верил этим мнениям, и Борис стал для него (и этим самым для многих) не человеком "деятельным и советолюбивым", но "преступником", возникшим из личности рабской до высоты самодержца усилиями неутомимыми, хитростью неусыпной, коварством, происками, злодейством.

 

С. Ф. Платонов. Лекции по русской истории

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.