Иван IV Грозный 

Иван IV Грозный

 

Сын Василия III Ивановича и кн. Елены Васильевны Глинской. Родился 25 августа 1530 г. Ум. 18 марта 1584

Великий князь Московский в 1534 - 1547 гг. с 16 января 1547 по 18 марта 1584 г. царь всея Руси. Жены: 1) с 3 февраля 1547 г. Анастасия Романовна Юрьева-Захарьина (ум. 7 августа 1560 г.); 2) с 21 августа1561 г. Мария Темрюковна, кн. Черкасская (ум. 1 сентября1569 г.); 3) с 28 октября 1571 г. Марфа Васильевна Собакина (ум. 14 ноября 1571 г.); 4) с 29 апреля1572 г. Анна Ивановна Колтовская (ум. 5 апреля 1626 г.); 5) с сентября 1580 г. Мария Федоровна Нагая (ум. после 20 октября 1610 г.).

 

***

Василий III и Елена Глинская. Рождение Ивана IV

Иван IV, прозванный впоследствии Грозным, появился на свет, когда отцу его, великому князю Василию III, было уже за пятьдесят. Он был ребенком горячо желанным, рождения которого с нетерпением ожидали родители и вся страна. За четыре года до этого Василий, прошедший через разочарование первого бесплодного брака, женился на молодой литовской княгине Елене Васильевне Глинской. Казалось, что теперь рождение наследника ему обеспечено, однако более трех лет Елена, вопреки надеждам супруга и народа, не имела детей. Она ездила с великим князем в Переяславль, Ростов, Ярославль, Вологду, на Белоозеро; ходила пешком в святые обители и пустыни, раздавала богатую милостыню, со слезами молилась о чадородии, но все без успеха. Одни жалели о том, другие, осуждая второй брак Василия, злорадствовали и говорили, что Бог никогда не благословит его вожделенным плодом. И вот наконец Елена оказалась беременною. Какой-то юродивый, именем Домитиан, объявил ей, что она будет матерью Тита, широкого ума, и 25 августа 1530 года в 7-ом часу ночи действительно родился сын Иван. Пишут, что в самую ту минуту земля и небо потряслись от неслыханных громовых ударов, которые следовали один за другим с ужасною непрерывною молнией. Но родителями и современниками это было воспринято как доброе предзнаменование. Все города, даже самые отдаленные, отправили в Москву послов с поздравлениями. Василий III, не зная, как выразить свою радость, раздал огромные суммы монастырям и народу, велел отворить все темницы, снял опалу со множества знатных людей и разрешил наконец жениться своему младшему брату князю Андрею.

 

Елена Глинская. Реконструкция по черепу, С. Никитин, 1999 г.

 

***

Детство и юность Ивана Грозного. Борьба боярских партий. Шуйские и Бельские. Глинские. Венчание Ивана IV на царство. Женитьба Ивана IV. Анастасия Романовна. Московский пожар 1547 года. Священник Сильвестр. Адашев. Избранная Рада. Поход на Казань 1547-1548. Поход на Казань 1549-1550. Основание Свияжска

К большому несчастью для России и самого Ивана, Василий прожил после этого радостного события совсем недолго. Он умер в 1534 году, и власть перешла к княгине Елене Глинской. В 1538 году она скоропостижно скончалась, отравленная, как принято считать, крамольными боярами. Таким образом, семи лет отроду Иван IV остался круглым сиротой, на руках бояр, которые заботились о чем угодно, но только не о воспитании будущего государя. Сам Иван позже в письме к Курбскому так говорил о впечатлениях своего детства: "По смерти матери моей, Елены, остались мы с братом Георгием круглыми сиротами; подданные наши хотение свое улучили, нашли царство без правителя: об нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом. И сколько зла они наделали! Сколько бояр и воевод, доброхотов отца нашего, умертвили! Дворы, села и имения дядей наших взяли себе и водворились в них! Казну матери нашей перенесли в большую казну, причем неистово пихали ее ногами и спицами кололи, иное и себе забрали".

 

 

Шуйские стали во главе бояр. Маленький Иван сохранил об этом времени самые тягостные воспоминания. В письме к Курбскому он писал: "Нас с братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой нужды не натерпелись мы в одежде и в пище. Ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив. Что сказать о казне родительской? Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалование, а между тем все себе взяли; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных, написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследованное добро... Потом на города и села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие пакости от них были соседям, и исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами; думали, что правят и строят, а вместо этого везде были только неправды и нестроения, мзду безмерную ото всюду брали, все говорили и делали по мзде".

 

 П. Павлов. Бояре

 

Впрочем, сам Иван Шуйский из-за болезни скоро должен был оставить двор. К власти пришел его родич Андрей Михайлович Шуйский, при котором распущенность и безвластие достигли наибольшей силы. Человек небольшого ума и совершенно недальновидный, он как будто специально все делал, чтобы раздразнить подрастающего Ивана. Вместе с тем потакали всем его низменным страстям. По словам Курбского, Ивана IV воспитывали великие и гордые бояре на свою и на детей своих беду, стараясь друг перед другом угождать ему во всяком наслаждении и сладострастии. Когда он был лет двенадцати, то стал прежде всего проливать кровь бессловесных животных, бросая их на землю с высоких теремов, а пестуны позволяли ему это и даже хвалили, уча отрока на свою еду. 29 декабря 1543 года Иван велел схватить самого Андрея Шуйского и отдать его псарям; псари убили ненавистного боярина по дороге к тюрьме. Иван IV впервые показал свой характер и получил прозвище Грозного. С тех пор, говорит летописец, бояре начали к государю страх иметь и послушание. Ближайшими советниками Ивана стали его дядья - Михаил и Юрий Глинские. Вместе с ними Иван IV предавался всяким буйным развлечениям: например, собирал около себя толпу знатной молодежи и скакал верхом по улицам и площадям, бил, грабил встречавшихся мужчин и женщин, поистине, по словам Курбского, упражнялся в самых разбойничьих делах. А ласкатели только говорили на это: "О! Храбр будет этот царь и мужественен". Те же буйство и нетерпение видны в решениях молодого государя. Прежде всего опалы настигли сторонников Шуйских. Князя Федора Шуйского-Скопина, князя Юрия Темкина и Фому Головина сослали, знатного боярина Ивана Кубенского посадили в тюрьму, Афанасию Бутурлину, обвиненному в дерзких словах, отрезали язык. Затем Иван положил опалу на князя Петра Шуйского-Горбатого, Дмитрия Палецкого и на своего прежнего любимца Федора Воронцова. Их простили по ходатайству митрополита, но ненадолго. В мае 1546 года, получив известие о нашествии крымского хана, Иван IV отправился с войском в Коломну. Однажды, выехав погулять загород, Иван был остановлен новгородскими пищальниками, которые стали о чем-то бить ему челом. Он не расположен был их слушать и велел прогнать. Между пищальниками и царскими боярами завязалась драка, великому князю пришлось пробираться к стану окольной дорогой. Сейчас же им овладело подозрение: он велел проведать, по чьей указке пищальники осмелились так поступить. Дьяк Василий Захаров донес ему, что пищальников подучили бояре, князь Кубенский и двое Воронцовых, Федор и Василий Михайловичи. Иван IV в великой ярости велел казнить их. Всем троим отрубили головы. Курбский относит к тем же временам и другие казни.

На семнадцатом году жизни, 13 декабря 1546 года, Иван объявил митрополиту, что хочет жениться. На другой день митрополит отслужил молебен в Успенском соборе, пригласил к себе всех бояр, даже опальных, и со всеми отправился к великому князю. Иван IV сказал Макарию: "Сперва думал я жениться в иностранных государствах у какого-нибудь короля или царя; Но потом я эту мысль оставил, не хочу жениться в чужих государствах, потому что я после отца своего и матери остался мал; если приведу себе жену из чужой земли и в нравах мы не сойдемся, то между нами дурное житье будет; поэтому я хочу жениться в своем государстве, у кого Бог благословит по твоему благословлению". Митрополит и бояре, говорит летописец; заплакали от радости, видя, что государь так молод, а между тем ни с кем не советуется. Но молодой Иван тут же удивил их еще другою речью. "По благословлению отца митрополита и с вашего боярского совета хочу прежде своей женитьбы поискать прародительских чинов, как наши прародители цари и великие князья, и сродник наш Владимир Всеволодович Мономах на царствие и на великое княжение садились; и я так же этот чин хочу исполнить и на царство, на великое княжение сесть". Бояре обрадовались, хотя - как видно из "писем Курбского - некоторые и не очень обрадовались тому, что шестнадцатилетний великий князь пожелал принять титул, который не решались принять ни отец, ни дед его, - титул царя. 16 января 1547 года совершено было царское венчание, подобное венчанию Дмитрия-внука при Иване III. В невесты царю выбрали Анастасию, дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. Современники, изображая свойства Анастасии, приписывают ей все женские добродетели, для которых только находили они имена в русском языке: целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, не говоря уже о красоте, соединенные с основательным умом.

 

Царица Анастасия Романовна

Анастасия Романовна 

 

Союз с такой женщиной если и не смягчил сразу буйный характер царя, то подготовил его дальнейшее преображение. 3 февраля сыграна была свадьба. А 21 июня вспыхнул невиданно сильный пожар, какого еще не бывало в Москве. Распространился слух, будто Москва сгорела благодаря волшебству. Чародеи по указке Глинских якобы вынимали сердца человеческие, мочили их в воде, водою этой кропили по улицам. Юрий Глинский был убит чернью прямо в Успенском соборе. Толпа черни явилась в селе Воробьеве к царскому дворцу с криком, чтоб государь выдал им свою бабку Анну Глинскую и дядю, князя Михаила, которые будто бы спрятались у него в покоях. Иван велел схватить крикунов и казнить; на остальных напал страх, и они разбежались.

 

 

Но с этого времени Глинские совершенно потерял свое влияние на царя. На смену им пришел священник Благовещенского собора Сильвестр и царский ложничий Алексей Федорович Адашев. Современники приписывали эту перемену потрясению, пережитому царем во время восстания. Курбский писал, что в этот момент Иван IV совершенно растерялся и что Сильвестр внезапно явился перед ним и в страстной речи ярко обрисовал Ивану печальное положение московской жизни, указал на причину его - пороки самого царя, пригрозил будущими Божественными карами и таким образом произвел в Иване сильный нравственный переворот. Возможно, свидетельство Курбского - преувеличение, но несомненно, что Сильвестр и Адашев появились рядом с царем сразу после мятежа. Грозный имел характер нервный и впечатлительный. В любви и ненависти он не знал никакого удержу, часто попадал под сильное влияние своих приближенных и начинал смотреть на жизнь их глазами.

 

П. Плешанов. Иван IV и Сильвестр во время московского пожара 1547

 

Влияние Сильвестра в целом оказалось благотворным. Постепенно вокруг молодого царя сложился просвещенный кружок, который Курбский называл "Избранной радой". Кроме Сильвестра, Адашева, князя Андрея Курбского в него вошли князья Воротынский, Одоевский, Серебряный, Горбатый, Шереметьевы и другие.

Первым большим делом самостоятельного царства Ивана стали казанские походы. В конце 1547 года Иван IV в первый раз выступил в поход на Казань: в декабре он выехал во Владимир, приказав вести туда за собой пушки. В феврале 1548 года войско вышло из Нижнего, но принуждено было вернуться из-за рано начавшейся весны. Иван возвратился в Москву, как говорит летописец, в больших слезах, опечаленный тем, что не сподобил его Бог совершить похода.

В ноябре 1549 года Иван IV отправился во второй поход и на этот раз в феврале 1550 года добрался до самой Казани. Но приступ не удался. Множество людей с обеих сторон было побито, а потом настала оттепель, подули сильные ветры, полил дождь. Простояв 11 дней у города, Иван принужден был возвратиться, но предварительный успех все же был достигнут; по приказу царя в устье реки Свияги заложили город Свияжск. После этого от Казани отпала вся горная сторона: черемисы, чуваши, мордва били челом государю, и Иван IV принял их в русское подданство. Это был первый шаг к полному покорению Поволжья, но для окончательного торжества Москву должно было пройти еще некоторое время. Иван IV обратился пока к внутренним делам.

 

***

Первый Земский собор 1550. Судебник 1550. Замена кормлений выборными старостами и целовальниками. Стоглавый собор 1551

Под влиянием окружения он в 1550 году решился на новый в русской истории шаг - созыв первого Земского собора. "На двадцатом году возраста своего, - говорится в Степенной книге, - видя государство в великой тоске и печали от насилия сильных и от неправд, умыслил царь привести всех в любовь. Посоветовавшись с митрополитом о том, как бы уничтожить крамолы, разорить неправды, утолить вражду, призвал он собрать свое государство из городов всякого чина". Когда выборные съехались, Иван в воскресный день вышел с крестом на Лобное место и. после молебна начал говорить митрополиту: "Молю тебя, святый владыко! Будь мне помощник и любви поборник. Знаю, что ты добрых дел и любви желатель. Сам ты знаешь, что я после отца своего остался четырех лет, а после матери осьми лет; родственники обо мне не заботились, а сильные мои бояре и вельможи обо мне не радели и самовластны были, сами себе саны и почести похитили моим именем и во многих корыстных хищениях и бедах упражнялись. Я же был словно глухой и не слышал, и не имел в устах моих обличения по молодости моей и беспомощности, а они властвовали". И, обратившись к присутствовавшим на площади боярам, Иван IV бросил им запальчивые слова: "О неправедные лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой теперь дадите нам ответ, что многие слезы воздвигли на себя? Я же чист от крови сей, ожидайте воздаяния своего". Потом, поклонившись на все стороны, царь продолжил: "Люди Божие и нам дарованные Богом! Молю вашу веру к Богу и к нам любовь. Теперь нам ваших прежних бед, разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и неправд бояр моих и властей, бессудства неправедного, лихоимства и сребролюбия. Молю вас, оставьте друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел: в этих делах и в новых я сам буду вам, сколько возможно, судья и оборона, буду неправды разорять и похищенное возвращать".

В тот же самый день Иван IV пожаловал Адашева в окольничие и при этом сказал ему: "Алексей! Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и грубящих своим насилием бедным и немощным; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия; избери судей праведных от бояр и вельмож".

Никаких других известий о первом Земском соборе не осталось, но по ряду косвенных признаков можно видеть, что дело не ограничилось одним выступлением царя, а возбуждено было и много практических вопросов. Царь велел боярам помириться со всеми христианами царства. И действительно, вскоре после этого дано было предписание всем наместникам-кормленщикам покончить спешно мировым порядком все тяжбы с земскими обществами о кормлениях. На Стоглавом соборе в 1551 году Иван IV говорил о том, что предыдущий собор дал ему благословение на исправление старого Судебника 1497 года и на устройство по всем землям своего государства старост и целовальников. Значит, Земский собор 1550 года обсуждал целый ряд законодательных мер, имевших целью перестройку местного управления. Этот план начинался срочной ликвидацией всех тяжб земства с кормленщиками, продолжался пересмотром Судебника с обязательным повсеместным введением в суд выборных старост и целовальников и завершался пожалованием уставных грамот, вообще отменявших кормления. В результате этих мер местные общины должны были освободиться от мелочной опеки бояр-наместников, сами собирать подати и сами творить суд. Известно, что именно кормления, неправедные суды и неконтролируемый сбор податей стали к середине XVI века настоящим бичом русской жизни. О многочисленных злоупотребления: бояр-наместников при отправлении своих обязанностей сообщаю все источники этого времени. Отменив кормления и создав независимые общинные суды, Иван IV попытался уничтожить зло, пустившее глубокие корни в русском обществе. Все эти меры вполне соответствовали новому умонастроению царя и вытекали из его речи, произнесенной перед всем народом в 1550 году. Однако грамоты, по которым волостям давалось право управляться обоими выборными властями, были откупными. Волость известной суммой, вносим в казну, откупалась от наместников; правительство давало ей право откупиться вследствие ее просьбы; если же она не била челом, считала для себя невыгодным новый порядок вещей, то оставалась при старом.

В следующем 1551 году для устройства церковного управления и религиозно-нравственной жизни народа созван был большой и церковный собор, обыкновенно называемый Стоглавым. Здесь был представлен новый Судебник, бывший Исправленной и распространенной редакцией старого дедовского Судебника 1497 года.

 

***

Восстание в Казани. Царевич Едигер. Осада Тулы крымским ханом. Поход на Казань 1552. Осада Казани. Русская артиллерия, тарасы и подкопы. Взятие Казани и присоединение её к России 1552

Пока царь был занят внутренними проблемами, назрела окончательно необходимость Казанской войны. Прежде в Казани была достаточно сильная русская партия, при помощи которой московские князья не раз сажали здесь угодных себе царей. Но отпадение горной стороны и постройка Свияжска объединили всех недовольных. В марте 1552 года последовал окончательный разрыв. Казанцы стали пересылаться с горными людьми, а те, отведав русской власти, заволновались и перешли на сторону Казани. На помощь тамошним татарам пришло десять тысяч ногаев и астраханский царевич Едигер Магмет, которого казанцы и посадили у себя царем.

 

 

16 июня 1552 года Иван IV выступил в свой третий казанский поход, не зная еще доподлинно, с кем прежде ему придется биться - все ждали прихода крымцев. Действительно, 22 июня крымский хан подошел к Туле, приступал к ней целый день, но, узнав, что Иван со всем русским войском стоит на Оке, поспешно ушел в степь. Счастливо избавившись от этого врага, Иван IV продолжил поход и 13 августа пришел в Свияжск. Воевода князь Микулинский уже нанес поражение к этому времени жителям горной стороны и привел их опять под власть Москвы. 18 августа войско переправилось через Волгу, а 23-го подошло к Казани. С Иваном было 150 тысяч войска и 150 пушек. Казань, защищенную только деревянными стенами, обороняло 30 000 татар. И те и другие настроены были очень решительно. Иван объявил твердое намерение зимовать под Казанью; ездил днем и ночью кругом города, рассматривал места, где удобнее сделать укрепления. Осадные работы шли безостановочно: ставили туры, снабжали их пушками; где нельзя было ставить туры, там ставили тын, так что Казань со всех сторон окружена была русскими укреплениями. Казанцы беспрестанно делали вылазки, бились отчаянно, но каждый раз русские загоняли их обратно в город. От беспрерывной пальбы по городу гибло в нем много людей; стрельцы и казаки, окопавшись во рвах перед турами, меткими выстрелами не давали казанцам подниматься на стены.

 

 

 

31 августа Иван IV призвал немца-инженера, искусного в разорении городов, и велел ему сделать подкоп под стену. Другой подкоп повели под тайник, по которому осажденные ходили за водой. 4 сентября второй подкоп был окончен. Иван велел поставить под тайник 11 бочек пороху и взорвать. Взлетела на воздух часть стены, множество казанцев в городе было побито камнями и бревнами, падавшими с огромной высоты. Русские воспользовались этим, ворвались в город и многих татар побили и попленяли. Тем временем другая часть русского войска придвинула туры вплотную ко рву. Стычки и вылазки шли непрерывно день и ночь. Осажденные укрывались под тарасами (земляными укреплениями), и их огонь наносил большой урон русскому войску. Иван IV приказал вести подкоп под тарасы, взорвать их а затем придвинуть туры к самым воротам. 30 сентября тарасы взлетели на воздух вместе с людьми бревна побили множество народа и в городе, остальные долго оставались в бездействии. Пользуясь этим, русские утвердили туры против всех ворот, а полк князя Михайлы Воротынского с боем взял Арскую башню. Но другие полки не были готовы к штурму, и по царскому приказу воинов силой вывели из города. 1 октября пушки беспрестанно били по стенам и во многих местах разрушили их до основания. Остатки стены были снесены мощным взрывом, который прогремел утром 2 октября. После этого русские пошли на штурм. В воротах и на стенах началась страшная сеча. Татары оказывали отчаянное сопротивление; несколько часов русские не могли сделать ни шага вперед, несмотря на то, что царь подъехал к самым стенам города и воодушевлял их. Наконец русские ворвались в город по крышам домов. Самая жаркая сеча разгорелась у мечети. Видя свое поражение, 6000 татар попробовали прорваться из города, но были почти полностью истреблены. Лишь немногим удалось добежать до леса. В Казани же не осталось в живых ни одного из защитников, потому что Иван IV велел всех вооруженных побивать, а в плен брать только женщин и детей. Все сокровища, взятые в Казани, а также всех пленников царь отдал войску, а себе взял только царя Едигера, знамена и городские пушки.

Известие о казанской победе произвело на современников неизгладимое впечатление. Со времен Дмитрия Донского русское оружие не одерживало более славной победы. Сама мысль что после стольких лет ига, татарское царство наконец пало, наполняла все сердца бурным ликованием. На всем возвратном пути от Нижнего до Москвы царя встречали толпы народ с криками. В течение трех дней по возвращении в Москву с 8 по 10 ноября в царском дворце шел пир; за это время Иван IV раздал даров на 48 000 рублей.

 

 Собор Покрова Богородицы (Василия Блаженного). Воздвигнут на Красной площади в честь взятия Казани

 

***

Болезнь Ивана IV и первая ссора его с Сильвестром и Избранной радой. План возвести на трон Владимира Андреевича. Совет Вассиана Топоркова. Иван IV стремится укрепить московское самодержавие. Присоединение Астрахани 1556. Начало Ливонской войны (1558-1583). Взятие Нарвы. Избранная Рада противится Ливонской войне, мечтая о покорении Крыма. Разрыв Ивана IV с Избранной Радой. Кончина Анастасии Романовны. Ссылка Сильвестра и Адашева. Первые казни Грозного

Несомненно, что 1552 год был звездным часом всего Иванова царствования. Умри он в этом году, после блестящей победы, в разгар важных реформ - и в потомстве осталась бы совсем другая память об этом сложном и неоднозначном человеке. Но он правил еще тридцать лет и множеством черных дел почти затмил все светлые воспоминания о первых годах своего правления. Разлад между Иваном и его окружением впервые обозначился в 1553 году. В этом году Иван заболел горячкой и, придя в себя после бреда, приказал написать завещание, в котором объявлял наследником своего сына Дмитрия, родившегося в прошлом году. Но когда в царской столовой палате собрали бояр для присяги, многие отказались присягать. Отец Алексея Адашева смело сказал больному государю: "Мы рады повиноваться тебе и твоему сыну, только не хотим служить Захарьиным, которые будут управлять государством именем младенца, а мы уже испытали, что значит боярское правление". Спор между боярами шел горячий. В числе "не хотевших присягать был двоюродный брат государя Владимир Андреевич Старицкий и это впоследствии подало царю повод толковать, что отказ бояр в присяге происходил от тайного намерения по его смерти возвести на престол Владимира Андреевича. Спор о присяге длился целый день и ничем не решился. Наконец все бояре, один за другим, присягнули, Владимир Андреевич тоже. Трудно решить: действительно ли было у некоторых намерение возвести Владимира на престол в случае смерти царя или упорство бояр происходило от нелюбви к Захарьиным, от боязни попасть под их власть, и бояре искали только средство в случае смерти Ивана устроить дело так, чтобы не дать господства его шурьям. Очень подозрительным показалось всем, что в то время, как царь лежал при смерти, Владимир Андреевич раздавал жалование своим детям боярским и медлил до последней минуты с принесением присяги. Не любившие его бояре стали тогда же подозревать его и даже не допускали к больному государю. За Владимира вступился Сильвестр, и это очень не понравилось Ивану.

 

Священник Сильвестр

Сильвестр. Памятник «1000-летие России» в Великом Новгороде

 

Он ничем явно не проявил своего неудовольствия, но несомненно, что после этого Сильвестр сильно потерял в своем влиянии. Вообще, из всего, что известно об этом человеке, можно заключить, что Сильвестр был муж благонамеренный и строго благочестивый, но склонный к мелочам и навязчивый. Взявшись управлять совестью и нравственным поведением молодого царя, он, видимо, часто брал неверный тон, входил в ненужные подробности, позволял себе настаивать, не раз заставлял царя менять свое решение. Уступая ему поначалу, Иван. со временем стал раздражаться и тяготиться этой опекой. Позже Грозный писал Курбскому о Сильвестре и Адашеве: "Они отняли у нас данную нам от прародителей власть возвышать вас, бояр, по нашему изволению, но все положили в свою и вашу власть; как вам нравилось, так и делалось; вы утвердились между собой дружбой, чтобы все содержать в своей воле; у нас же ни о чем не спрашивали, как будто нас на свете не было; всякое устроение и утверждение совершалось по воле их и их советников. Мы, бывало, если что-нибудь и доброе присоветуем, то они считают это ни к чему не нужным, а сами хоть что-нибудь неудобное и развращенное выдумают, так ихнее все хорошо! Во всех малых и ничтожных вещах, до обувания и до спанья, мне не было воли, а все по их хотению делалось. Что же тут неразумного, если мы не захотели остаться в младенчестве, будучи в совершенном разуме?"

Избавившись от смертельной болезни, Иван IV решил совершить паломничество в Кириллов Белозерский монастырь. С этой поездкой также связывают много важных событий. Дорогой умер первый сын Ивана, младенец Дмитрий. В Троицком монастыре Иван встретился с Максимом Греком, а в Дмитрове, в Песношском монастыре, с другим узником, Вассианом Топорковым, прежним Коломенским епископом. Иван, помня, что Топорков был любимцем его отца, зашел к нему в келию и спросил: "Как я должен царствовать, чтоб вельмож своих держать в послушании?" Вассиан, по свидетельству Курбского, прошептал ему на ухо такой ответ: "Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если будешь так поступать, го будешь тверд на царстве и все будешь иметь в руках своих. Если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь послушен им". Иван поцеловал его руку и сказал: "Если б и отец мой был жив, то и он такого последнего совета не подал бы мне!" Курбский говорит, что от сатанинского силлогизма Топоркова произошла вся беда, то есть перемена в поведении Ивана, но это едва ли верно. Летописец указывает начало бед в событиях, происшедших во время болезни Ивана, да и вряд ли в словах Топоркова Иван IV нашел для себя что-то новое. Вчитываясь в его позднюю переписку с Курбским, можно видеть, что Иван с детства затверживал любимые библейские тексты и исторические примеры, и все они сводились к одному - все говорили о царской власти и ее Божественном происхождении, о государственном порядке, об отношениях к советникам и подданным, о гибельных следствиях разновластия и безначалия. Иван Грозный первым из московских государей узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, как помазанника Божия. Но эта идея проявилась у него не сразу: он сомневался в своих силах, мучился самоуничижением, отдавал себя в добровольное подчинение советникам, как бы принося в жертву, и при этом видел, что те берут над ним все более и более властный тон, пользуются им, а вместе с тем готовы его продать. Он стал самовластным не прежде, чем окончательно разочаровался в людях, и в этом смысле слова Топоркова, совпавшие с его собственными сокровенными мыслями, должны были иметь большое значение. Разрушительная борьба страстей в душе Ивана IV уже началась, но следствия ее явились позже.

В 1556 году московское войско захватило Астрахань. Вся территория Астраханского ханства и поволжские степи до самого Каспийского моря присоединены были к России. Войны Казанская и Астраханская неизбежно вели к войне с Крымом, а между тем завязывалась уже новая война на западе, которая постепенно приковала к себе все силы России.

В 1553 году закончилось 50-летнее перемирие с Ливонией, одним из условий которого была уплата дани с Дерпта (Юрьева). При Василии III и в малолетство Ивана дань эта рыцарями не выплачивалась, и вот, когда в 1554 году ливонские послы приехали в Москву для продления договора. Грозный велел напомнить о ней и взыскать недоимки за 50 лет. Послы обещали погасить долг в течение трех лет. Нов 1557 году недоимки так и не были выплачены, и с этого года началась Ливонская война.

Успех, который сопутствовал русским в ее начале, превзошел все ожидания. В мае 1558 года взята была Нарва. В следующем месяце - Нейгауз. В июле капитулировал Дерпт, соблазненный выгодными условиями, которые предложили ему русские воеводы. К осени в русское подданство перешло более 20 городов. Одни ревельцы продолжали обороняться и в 1559 году обратились к датскому королю с просьбой принять их в свое подданство. Ливонский магистр Кетлер последовал их примеру и осенью 1559 года заключил союз с польским королем Сигизмундом-Августом. Ливонцы отдали Польше 9 волостей с условием, что король окажет им помощь против России. К 1560 году выяснилось, что вместо слабой Ливонии России предстоит война с Данией, Польшей, а возможно, и Швецией. К этому времени относится разрыв царя с Сильвестром и Адашевым. Уже прежде Иван IV во многих случаях поступал самовластно, вопреки советам Сильвестра. Тот убеждал царя продолжать войну на востоке и увенчать свои деяния покорением Крыма. Иван вместо этого обратился к Прибалтике. Во все время Ливонской войны Сильвестр был ее яростным противником и в стремлении остановить царя не знал удержу. "Заболею ли я, или царица, или дети, - писал позже Грозный Курбскому, - все это. по вашим словам, было наказание Божие за наше непослушание Вам".

Для Ивана, возраст которого приближался уже к 30 годам, попреки Сильвестра стали совершенно несносны, и врагам не стоило большого труда поссорить их окончательно. Разрыв состоялся осенью 1559 года во время возвращения царя с больной царицей Анастасией из Можайска в Москву. Обстоятельства его темны и неясны. Ив ан IV в письме к Курбскому говорит о них вскользь. Очевидно только, что на этот раз Сильвестр и Адашев имели столкновение с самой Анастасией. "За одно малое слово с ее стороны явилась она им неугодна, - писал Грозный, - за одно малое слово ее они рассердились". Что скрывается за этой фразой, неизвестно, но весною 1560 года видим уже Адашева в почетной ссылке при войске, отправлявшемся в Ливонию. В то же время добровольно удалился в Кириллов Белозерский монастырь Сильвестр. Примирение с ними было еще возможно, если бы не роковое обстоятельство: в августе 1560 года умерла горячо любимая жена Ивана Анастасия Романовна, и с ее кончиной стали окончательно ненавистны те, кто не любил ее при жизни. Враги, среди которых видную роль играли шурья царя Захарьины, поспешили окончательно погубить прежних любимцев. В том же году состоялся суд над Адашевым и Сильвестром, которых обвиняли огульно, не вызвав даже для оправданий в Москву. Курбский говорит, что их уличали в отравлении Анастасии, но едва ли это так. Сам Грозный ни словом не упоминает об этом, а говорит только: "Сыскав измены собаки Алексея Адашева и всех его советников, мы наказали их милостиво: смертной казнью не казнили никого, но по разным местам разослали. Поп Сильвестр, видя своих советников в опале, ушел по своей воле, и мы его отпустили не потому, чтобы устыдились его, но потому, что не хотели судить его здесь: хочу судиться с ним в вечной жизни, перед агнцем Божьим; а сын его и до сих пор в благоденствии пребывает, только лица нашего не видит". Сильвестр уехал в монастырь на Соловки, и о дальнейшей судьбе его ничего не известно. Адашева заключили в тюрьму в Дерпте, где он умер через два месяца от горячки. Гораздо круче расправился Иван с родственниками и близкими Адашева. В 1561 году казнены были брат Алексея Адашева, Данило, с 12-летним сыном, тесть его Туров, трое братьев жены Алексея, Сатины, родственник Адашева, Иван Шишкин, с женой и детьми и какая-то знатная вдова Мария, приятельница Адашева, с пятью сыновьями.

 

***

Новые любимцы Ивана IV: Басмановы, Вяземский, Грязной, архимандрит Левкий. Убийство Овчины-Оболенского и Репнина. Женитьба Грозного на Марии Темрюковне

Избранной раде пришел конец. Любимцами царя стали боярин Алексей Басманов, сын его Федор, князь Афанасий Вяземский, Василий Грязной и чудовский архимандрит Левкий. Образ жизни Ивана IV также разительно изменился. Уже через восемь дней после смерти Анастасии царь объявил, что намерен жениться во второй раз, и начал сватать сестру польского короля. В Иване вдруг открылась любовь к пирам и веселью, сначала носившим вполне пристойный характер. Но постепенно новые любимцы все более и более брали на них тон, веселье обратилось в буйство, выходки стали непристойными. Непременным условием было напиваться до бесчувствия, тем, кто пил мало, вино лили на голову. Самый разнузданный разврат вскоре стал обыкновенным делом. Подозревали даже, что Иван IV предается мужеложеству с Федором Басмановым. Один из бояр, Дмитрий Овчина-Оболенский, упрекнул этим любимца: "Я и предки мои служили всегда с пользою государю, - сказал он, - а ты служишь гнусною содомиею". Басманов пожаловался царю. Иван ласково пригласил Овчину к столу и подаpл большую чашу вина с приказом выпить одним духом. Овчина не мог выпить и половины. "Вот так-то, - сказал Иван, - ты желаешь добра своему государю! Не захотел пить, ступай же в погреб, там есть разное питье, там напьешься за мое здоровье". Овчину увели в погреб и там задушили, а царь, как будто ничего не зная, послал на другой день в дом Овчины приглашать его к себе и потешался ответом его жены, которая, не ведая, что случилось с ее мужем, отвечала, что он еще вчера ушел к государю. Это рассказ Гваньини. Курбский пишет, что Овчину зарезали. Другой боярин, Михаил Репнин, человек степенный, не позволил царю надеть на себя шутовской маски в то время, как пьяный Иван IV веселился со своими любимцами. Царь велел выгнать его вон, а некоторое время спустя велел убить (по словам Курбского, прямо в церкви). В ту же ночь убили боярина Юрия Кашина, шедшего в церковь к заутрене. (Курбский пишет, что его тоже зарезали на церковной паперти.)

Ссылки и казни постепенно постигли всех бояр из прежнего адашевского кружка. Дмитрий Курлятев вместе с женой и детьми был сослан в Каргопольский Челмский монастырь (в 1563 году). Через некоторое время царь вспомнил о нем и приказал умертвить со всей семьей. Герой казанского похода князь Михаил Воротынский с женой, сыном и дочерью был сослан на Белоозеро. Но к нему Иван IV был милостивее, приказал содержать хорошо и впоследствии освободил.

Поскольку брак с сестрой Сигизмунда не удался, Иван IV стал искать невесты в других местах. Ему донесли, что один из знатнейших князей Черкесских, Темрюк, имеет красивую дочь. Иван велел привести ее в Москву. Девушка ему понравилась, ее крестили, нарекли Марией, и 21 августа 1561 года Иван IV женился на ней. По свидетельству современников, так же как и Анастасия, Мария имела на царя большое влияние, но совсем в другом роде. От природы наделенная диким нравом и жестокой душой, она еще более разжигала в сердце царя ненависть и подозрительность. Брат ее Михаил, необузданный и развратный, стал новым любимцем Ивана.

 

***

Магистр Кетлер и распад Ливонии. Взятие Полоцка русскими (1563). Бегство Курбского. Переписка Курбского с Грозным. Переезд Ивана Грозного из Москвы в Александровскую слободу (конец 1564). Учреждение опричнины. Опричнина и земщина. Раздача опричникам поместий и вотчин, выселения из них прежних владельцев. «Опричный» монастырь в Александровской слободе. Жестокость и казни Ивана Грозного. Митрополит Филипп. Низложение Филиппа Иваном IV. Убийство Владимира Андреевича Старицого. Переписка Грозного с английской королевой Елизаветой.

Ливонская война тем временем продолжалась. В 1560 году взят был Феллин. В том же году эзельский епископ продал свои владения Дании. В 1561 году ревельцы передались Швеции, а Ливонский магистр Кетлер присягнул на верность Польше. По условиям договора, Орден ликвидировался, Кетлер вступил в брак и получил титул герцога Курляндского. Сигизмунд-Август стал требовать у Ивана, чтобы он отвел свои войска из Ливонии, на что тот, разумеется, не мог согласиться. В сентябре 1561 года русские разбили литовцев перед Пернау и разорили Тарваст. В начале 1563 года сам Иван Грозный с большим войском и артиллерией двинулся к литовской границе. Целью похода был Полоцк. 31 января город был осажден, 7 февраля взят был острог, а 15 февраля, после того, как 300 сажен стены было выжжено, город сдался. Иван въехал в крепость, провозгласил себя князем Полоцким и милостиво отпустил поляков в числе пятисот человек с женами и детьми, одарив их собольими шубами, но ограбил полоцких воеводу и епископа и отправил их в Москву пленниками вместе с другими литовцами. Всех евреев с семьями царь велел утопить в реке, а бернардинских монахов перебить. Все латинские церкви были разорены. Царь возвратился в Москву так же торжественно, как из-под Казани.

Война продолжалась, но шла теперь вяло. Дела внутренние стали занимать Ивана IV гораздо больше. Подозрительность царя к своим боярам возрастала с каждым годом и в конце концов превратилась в какую-то маниакальную болезнь. Со многих бояр были взяты записи, в которых те обещали не переезжать в Литву и иные государства. За сомнительных лиц должны были поручаться другие, а за самих поручителей - третьи. Каждый побег имел следствием казни и опалы для близких изменника. Несмотря на такие меры, побеги продолжалась. Но более всего подействовало на Ивана бегство князя Курбского. Этот боярин, один из самых даровитых и влиятельных членов адашевского кружка, начальствуя войском в Ливонии в конце 1563 года, бежал из Дерпта в Вольмар, занятый тогда литовцами, и перешел на сторону короля Сигизмунда, который принял его ласково, дал ему в поместье Ковель и другие имения.

Курбский принадлежал к числу образованнейших, начитаннейших людей своего времени, не уступая в этом отношении самому Ивану. Бежав, Курбский вступил в словесный поединок с Иваном, прислав ему свое Послание. Иван Грозный по природе своей не мог удержаться и отвечал. Началась переписка. Она драгоценная для истории, поскольку вскрывает связь многих исторических явлений.

Трудно сказать однозначно, было ли введение опричнины следствием измены Курбского. Скорее, она стала результатом долгих и болезненных размышлений царя о тех же старых предметах: об исключительном, Божественном характере своей власти и о продажности лукавого боярства. Во всем, что делал Иван после 1564 года, трудно увидеть определенный смысл, но зато видна изощренная работа больной мысли и больной души. Возможно, Грозный долго продумывал свои поступки, но делал это один, ни с кем не советуясь, так что для всех окружающих они были полной неожиданностью. Так продолжалось дальше - все видели, что делал царь, но мало кто понимал, какую он преследовал цель. Похоже, эту тайну он так и унес с собой.

Внешне же все выглядело следующим образом. В конце 1564 года царь приказал собрать из городов в Москву дворян, детей боярских и приказных людей, выбрав их поименно; надлежало прибыть с женами и детьми Разнесся слух, что царь собирается ехать неизвестно куда. Своим окружающим Иван Грозный объявил: ему сделалось известно, что многие не терпят его, не желают, чтобы царствовал он и его наследники, злоумышляют на его жизнь; поэтому он намерен отказаться от престола и передать управление всей земле. Говорят, что с этими словами Иван положил свою корону, жезл и царскую одежду. На другой день из всех церквей и монастырей Ивану привозили образа. Грозный кланялся перед ними, прикладывался, брал от духовных благословение, потом несколько дней и ночей ездил по церквам. Наконец, 3 декабря приехало в Кремль множество саней; начали выносить из дворца и укладывать всякие драгоценности: иконы, кресты, одежды, погрузили всю казну. Всем приехавшим из городов дворянам и детям боярским приказано было собираться в путь с царем. Выбраны были некоторые из бояр и дворян московских для сопровождения царя, также с женами и детьми. В Успенском соборе ведено было служить обедню митрополиту Афанасию. Отслужив литургию в присутствии всех бояр, царь принял благословение митрополита, дал целовать свою руку боярам; затем сел в сани с царицей и двумя сыновьями. С ним отправились любимцы его: Алексей Басманов, Михаиле Салтыков, князь Афанасий Вяземский, Иван Чоботов, избранные дьяки и придворные. Вооруженная толпа выборных дворян и детей боярских сопровождала их. Все в Москве были в недоумении. Ни митрополит, ни святители, съехавшиеся тогда в столицу, не смели просить у царя объяснений. Две недели, по причине оттепели, царь пробыл в селе Коломенском, потом переехал со всем обозом в село Тайнинское, а оттуда через Троицкий монастырь прибыл в Александровскую слободу. 3 января приехал от него в столицу Константин Поливанов с грамотой к митрополиту. Иван Грозный объявлял, что он положил гнев свой на богомольцев своих, архиепископов, епископов и все духовенство, на бояр, окольничих, дворецкого, казначея, конюшего, дьяков, детей боярских, приказных людей; припоминал, какие злоупотребления, расхищения казны и убытки причиняли они государству во время его малолетства жаловался, что бояре и воеводь разобрали себе, своим родственникам и друзьям государевы земли, собрали себе великие богатства, поместья, вотчины, не радеют о государе и государстве, притесняют христиан, убегают со службы, а когда царь, сказано было в грамоте, захочет своих бояр, дворян, служилых и приказных людей наказать, архиепископы и епископы заступаются за виновных; они заодно с боярами, дворянами и приказными людьми покрывают их перед государем. Поэтому государь от великой жалости не хочет более терпеть их изменных дел и поехал поселиться там, где его Господь Бог наставит. Гонец привез от царя и другую грамоту к гостям, купцам и ко всему московскому народу. В ней государь писал, чтобы московские люди нимало не сомневались: на них нет от царя ни гнева, ни опалы.

Когда эти грамоты были прочтены, между боярами и народом раздались рыдания и вопли. Все начали упрашивать митрополита и епископов ехать в слободу, бить челом государю, чтобы он не покидал государства. При этом простые люди кричали, чтобы государь вернулся на царство оборонять их от волков и хищных людей, а за государских изменников и лиходеев они не стоят и сами их истребят.

Духовенство и бояре явились в Александровскую слободу и объявили Ивану общее решение, общую мольбу: пусть правит, как ему угодно, только бы вернул снова правление в свои руки. Иван челобитье их принял с тем, что ему на всех изменников и ослушников опалы класть, именье их брать в казну и утвердить себе на своем государстве опричнину: двор и весь свой обиход сделать особый; бояр, окольничих, дворецких, казначеев, дьяков, всяких приказных людей, дворян, детей боярских, стольников, стряпчих и жильцов назначить особых; во дворах - Сытном, Кормовом и Хлебном - назначить особых ключников; наконец стрельцов назначить себе особых же. Назначены были города и волости, с которых доходы шли на государев обиход, из этих же доходов шло жалованье боярам, дворянам и всяким дворовым людям, которые будут в опричнине. Иван Грозный объявил о желании собрать князей, дворян и детей боярских, дворовых и городовых 1000 человек и раздать им поместья в тех городах, которые взяты в опричнину, а вотчинники и помещики, которым не быть в опричнине, из этих городов надлежало вывести и дать им земли в других городах. Также в "самой Москве"брались в опричнину некоторые улицы и слободы, и в них разрешалось жить только тем боярам, дворянам и приказным людям, которые были отобраны в опричнину, а прежним обывателям назначалось переезжать на другие улицы. Государство Московское, воинство, суд, управу и всякие земские дела Грозный приказал ведать своим боярам, князю Ивану Бельскому и князю Ивану Мстиславскому, а также остальным, которым приказал быть в земщине. Дьякам приказал быть по своим приказам и вести дела по старине. За подъем свой Иван Грозный приговорил взять из земского приказа 100 000 рублей; а которые бояре, воеводы и приказные люди заслужат за великие измены смертную казнь или опалу, у тех имение отбирать в казну.

2 февраля царь прибыл в Москву и явился перед духовенством, боярами, дворянами и приказными людьми. Его едва узнали: он состарился, взгляд его стал беспокойным и бегающим, на голове и бороде вылезли почти все волосы; очевидно, два месяца отсутствия царь провел в страшном душевном состоянии, не зная, чем кончится его затея. На другой же день были схвачены и казнены за свои прежние преступления князь Александр Горбатый с сыном Петром, двое Ховриных, князь Сухой-Кашин, князь Дмитрий Шевырев и князь Петр Горенский.

 

Опричнина

Неврев. Опричники

 

Началось устроение опричнины. Прежде всего сам Иван, как первый опричник, поторопился выйти из церемонного, чинного порядка государевой жизни, установленного его отцом и дедом, покинул свой наследственный Кремлевский" дверец, переселился на новое укрепленное подворье, которое велел построить себе где-то среди , своей опричнины между Арбатом и Никитской, в то же время приказал своим опричным боярам и дворянам ставить себе дворы в Александровской слободе, где им предстояло жить, а также строить здания правительственных мест, предназначенных для управления опричниной. Скоро он и сам поселился там же, а в Москву стал приезжать "не на великое время".

Царь устроился в Александровской слободе, во дворце, окруженном валом и рвом. Никто не смел ни выехать, ни въехать без ведома Ивана: для этого в трехверстах от слободы стояла воинская стража. Иван Грозный жил тут в окружении своих любимцев. Любимцы набирали в опричнину дворян и детей боярских и вместо 1000 человек вскоре появилось их до 6000. Им раздавали поместья и вотчины, отнимаемые у прежних владельцев, которые должны были терпеть разорение и переселяться со своих пепелищ. У них отнимали не только земли, но даже дома и все движимое имущество; случалось, что их в зимнее время высылали пешком на пустые земли. Таких несчастных было более 12 000 семейств; многие погибали по дороге. Новые землевладельцы, опираясь на особую милость царя, чинили произвол над крестьянами, жившими на их земле, и вскоре привели их в такое нищенское положение, что казалось, как будто неприятель посетил эти края. Опричники давали царю особую присягу, которой обязывались не только доносить обо всем, что они услышат дурного о царе, но не иметь никакого дружеского сообщения, не есть и не пить с земскими людьми. Им даже вменялось в долг, как говорят летописцы, насиловать, предавать смерти земских людей и грабить их дома. Современники-иноземцы пишут, что символом опричников было изображение собачьей головы и метлы в знак того, что они кусаются как собаки, оберегая царское здравие, и выметают всех лиходеев.

Иван Грозный завел у себя в Александровской слободе подобие монастыря, отобрал 300 опричников, надел на них черные рясы сверх вышитых золотом кафтанов, на головы - тафьи, или шапочки; сам себя называл игуменом, Вяземского назначил келарем, Малюту Скуратова - пономарем, сам сочинил для братии монашеский устав и сам лично с сыновьями ходил звонить на колокольню. В двенадцать часов ночи все должны были вставать и идти к продолжительной полуночнице. В четыре часа утра ежедневно по царскому звону вся братия собиралась к заутрене к богослужению. Оно длилось от четырех до семи часов утра. Сам Грозный так усердно клал поклоны, что у него на лбу образовались шишки. В восемь часов шли к обедне. Вся братия обедала в трапезной. Иван, как игумен, не садился с ними за стол, читал пред всеми житие святого, память которого отмечалась в этот день, а обедал уже после один. Все наедались и напивались досыта. Нередко после обеда Иван ездил пытать и мучить опальных. Современники говорят, что он постоянно дико смеялся, глядя на мучения своих жертв. В назначенное время служили вечерню, затем братия собиралась на вечернюю трапезу, отправлялось повечерие, и царь ложился в постель. Гваньини передает мрачные слухи, ходившие о разврате царя; говорили, что опричники похищали для него девиц и замужних женщин, и муж должен был еще радоваться, если жену возвращали живой. Рассказывали, что, отняв у одного дьяка жену и узнав, что тот воспринял это как обиду, Грозный приказал повесить изнасилованную над порогом его дома. У другого дьяка жена была повешена прямо над его столом.

Способы, какими Иван Грозный разделывался с неугодными боярами, говорят о его больном и извращенном уме. Своего старого конюшего Челядина Грозный обвинил в том-, что тот хочет свергнуть его с престола и сам сделаться царем. Иван призвал конюшего к себе, приказал одеться в царское одеяние, посадил его на престол, сам стал кланяться ему в землю и говорить: "Здрав буди, государь всея Руси! Вот ты получил то, чего желал; я сам тебя сделал государем, но я имею власть и свергнуть тебя с престола". С этими словами он вонзил нож в сердце боярина и приказал бросить его тело на съедение псам. Затем убили и его престарелую жену. Не остановившись на этом, Иван Грозный приказал замучить многих знатных лиц, обвиненных в соумышлении с конюшим. Тогда казнили князя Ивана Куракина, князя Дмитрия Ряполовского. Князя Семена Ростовского, бывшего воеводою в Нижнем Новгороде, опричники обезглавили на берегу Волги, а труп утопили в реке. Тогда же были казнены еще двое князей Ростовских - Василий и Андрей. Знаменитый полководец князь Петр Щенятев думал укрыться от смерти в монастыре. Опричники достали его и в келий - его поджигали на сковороде, загоняли иглы под ногти и в конце концов умертвили. Казначея государева Тютина опричники рассекли на части вместе с женой, двумя сыновьями-младенцами и двумя дочерьми. Эту казнь совершил брат царицы - Михаиле Черкасский. Многих убивали без всякого суда прямо средь бела дня. Каждый день на улицах Москвы находили по пять-шесть трупов. По приказу царя опричники хватали и жен опальных людей, насиловали их, врывались в вотчины, жгли дома, мучили, убивали крестьян, раздевали донага девушек и в насмешку заставляли их ловить кур, а потом стреляли в них. Многие женщины от стыда сами лишали себя жизни. Земщина представляла собой как бы чужую покоренную страну, преданную произволу завоевателей.

 

Опричнина

А. Васнецов. Московский застенок времён опричнины

 

В это время Грозному пришлось вступить в конфликт с духовной властью. В 1566 году митрополит Афанасий удалился в Чудов монастырь. Надлежало избрать нового. Тогда царь предложил в митрополиты Соловецкого игумена Филиппа. Духовные и бояре единогласно говорили, что нет человека более достойного. Сделавшись митрополитом, Филипп не побоялся поднять свой голос против опричнины и стал то и дело укорять царя его преступлениями. Это приводило Ивана Грозного в неистовое бешенство. В 1568 году Филиппа низложили, обвинили во многих грехах, между прочим, в волшебстве, и заключили в монастыре Николы Старого. Чтобы еще больше досадить пленнику, Иван приказал отрубить голову его племяннику, зашить ее в кожаный мешок и принести Филиппу. В начале 1569 года, после суда над Филиппом, Иван Грозный покончил со своим двоюродным братом Владимиром Андрееевичем Старицким. Царь заманил его с женой в Александровскую слободу и умертвил обоих. Вслед за тем была утоплена в Шексне под Горицким монастырем мать Владимира монахиня Евдокия. Та же участь постигла инокиню Иулианию, вдову брата Иванова, Юрия, какую-то инокиню Марию, также знатного рода, и с ними двенадцать человек.

В сентябре 1569 года внезапно умерла вторая жена царя, Мария Темрюковна. Сразу же был распущен слух о том, что ее отравили. Иван Грозный первым, как кажется, поверил в него, и с этого времени стал серьезно опасаться за свою жизнь.

Он писал в Англию королеве Елизавете, что изменники составляют против него заговоры, соумышляют с враждебными ему соседями, хотят истребить его со всем родом. Иван просил дать ему убежище в Англии. Елизавета отвечала, что московский царь может приехать в Англию и жить там сколько угодно на всем своем содержании, соблюдая обряды православной церкви.

 

***

Кровавый поход Ивана Грозного по России 1569-1570. Разорение Клина, Твери, Торжка. Убийство митрополита Филиппа. Разорение Новгорода Иваном Грозным (1570). Приезд Грозного в Псков и разговор с Николой Салосом. Казни видных опричников в Москве (1570). Сожжение Москвы крымским ханом Девлет-Гиреем 1571. Новые жены и сожительницы Ивана Грозного: Собакина, Колтовская, Васильчикова, Мелентьева, Нагая. Отравитель Бомелий. Разгром крымского хана Воротынским у Молодей (1572). Организация на юге сторожевой и станичной службы. Венчание на царство Симеона Бекбулатовича. Смерть Сигизмунда-Августа и русская кандидатура на польский трон. Стефан Баторий. Поход Грозного в Ливонию 1577. Взятие Полоцка Стефаном Баторием (1579). Осада Баторием Пскова (1581). Взятие Нарвы, Яма и Копорья шведами.

Но у Грозного на уме было совсем другое. Летом 1569 явился к царю какой-то Петр, родом волынец, и донес, что новгородцы хотят предаться польскому королю, что у них уже написана и грамота об этом и положена в Софийском соборе за образом Богоматери. Иван отправил в Новгород вместе с волынцем доверенного человека, который действительно отыскал грамоту за образом и привез к царю. Подписи - архиепископа Пимена и других лучших горожан - оказались подлинными. Говорят, что этот Петр, бродяга, наказанный новгородцами, из желания отомстить им, сам сочинил грамоту и необыкновенно искусно подписался за архиепископа и других горожан. В Новгороде со страхом ждали кары, все знали, как страшен царь в гневе, но то, что случилось, превзошло самые мрачные ожидания.

В декабре 1569 года Иван Грозный выступил походом на север. С ним были все опричники и множество детей боярских. Погром начался с границы тверских владений. Опричники ворвались в Клин и перебили здесь множество людей без всякого разбора. На пути к Твери царь послал Малюту Скуратова в Тверской Отрочь монастырь, где заключен был низложенный митрополит Филипп, Малюта собственноручно задушил Филиппа.

 

Митрополит Филипп, опричнина

Митрополит Филипп и Малюта Скуратов

 

Подступив к Твери, царь приказал окружить ее со всех сторон и сам расположился в одном из ближайших монастырей. В первый день опричники ограбили всех духовных, начиная с епископа. Затем через два дня они вновь ворвались в город, стали врываться в дома, ломали всякую домашнюю утварь, рубили ворота, двери, окна, забирали всякие домашние запасы и купеческие товары - воск, лен, кожи и прочее, свозили в кучи и сжигали. На пятый день дошло до самих жителей. Опричники принялись избивать всех: мужчин, женщин, младенцев, иных сожгли огнем, других рвали клещами, трупы убитых бросили в Волгу. Пленных полочан и немцев, выведенных из Ливонии, притащили на берег, в присутствии царя посекли на части и побросали на лед. В Торжке повторилось то же. В поминальнике Ивана Грозного записано убитых там православных христиан 1490 человек. Кроме них перебили всех пленных немцев и крымских татар, содержавшихся в башнях. Из Торжка Иван пошел на Вышний Волочек, Валдай, Яжелбицы. По обе стороны от дороги опричники разбегались по деревням, убивали людей и разоряли их дома.

Еще до прибытия Ивана в Новгород, туда приехал его передовой полк. По царскому повелению тотчас окружили город со всех сторон, чтобы никто не мог убежать из него. Потом похватали духовных из окрестных монастырей и церквей, заковали в железа и поставили в Городище на правеж; всякий день били их на правеже, требуя по 20 новгородских рублей с каждого, как бы на выкуп, как продолжалось дней пять. Дворяне и дети боярские, принадлежащие к опричнине, созвали в Детинец знатнейших Жителей и торговцев, а также и приказных людей, заковали и отдали приставам под стражу, а дома и имущество их опечатали. Это Делалось в первых числах января 1570 года.

6 января, в пятницу, вечером Грозный приехал в Городище с остальным войском и с 150() московских стрельцов. На другой день дано было повеление перебил, дубинами до смерти всех игуменов и монахов, которые стояли на правеже, и развезти тела их на кладбища, каждого в свой монастырь. 8 января, в воскресенье, царь дал знать, что приедет к святой Софии к обедне. Архиепископ Пимен со всем собором, с крестами ц иконами встретил его на Волховском мосту. Но царь креста целовать не стал, а сказал: "Ты, злочестивец в руке держишь не крест животворящий, а оружие, и этим оружием хочешь уязвить наше сердце". И не подходя к кресту, велел служить архиепископу обедню.

Отслужив обедню, Грязный со всеми своими людьми пошел в столовую палату, но едва уселся за стол и отведал пищи, как вдруг завопил. Это был условный знак. Опричники схватили архиепископа Пимена и бросились грабить его владычную казну. Дворецкий Салтыков и царский духовник Евстафий с царскими боярами овладели ризницей церкви святой Софии, а отсюда отправились по всем монастырям и церквам забирать в пользу царя церковную казну и Утварь. Сам Иван поехал на Городище и начал там суд над теми новгородцами, которые до его прибытия были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Собравши всю эту толпу перед собою, Иван Грозный приказал своим детям боярским раздевать их и терзать "неисповедимыми", как говорит современник, муками, между прочим, поджигать их каким-то изобретенным им составом, который у него назывался "пожар". Потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко вести за собою в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с моста. За ними везли их жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов; по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, которые всплывали. Так делалось каждый день в продолжении пяти недель. По окончании суда и расправы Иван Грозный начал ездить около Новгорода по монастырям и. там приказывал грабить кельи, служебные домы, жечь в житницах и на скирдах хлеб, бить скот. Вернувшись из монастырей, велел по всему Новгороду, по торговым рядам и улицам грабить товары и ломать амбары и лавки. Потом начал ездить по посадам, велел грабить все дома, всех жителей без исключения, мужчин и женщин, дворы и хоромы ломать, окна и ворота высекать. В то же время вооруженные толпы отправлены были во все четыре стороны, в новгородские пятины, по станам и волостям, верст за 200 и за 250 с приказанием везде опустошать и грабить. Весь этот разгром продолжался шесть недель.

Наконец, 13 февраля утром Грозный велел выбрать из каждой улицы по лучшему человеку и поставить перед собою. Они стояли перед ним с трепетом, изможденные, унылые, как мертвецы. Но царь взглянул на них милостивым и кротким оком и сказал: "Жители Великого Новгорода, оставшиеся в живых! Молите Господа Бога, пречистую его Матерь и всех святых о нашем благочестивом царском державстве, о детях моих благоверных, царевичах Иване и Федоре... а судит Бог. Общему изменнику моему и вашему, владыке Пимену, его злым советникам и единомышленникам: вся эта кровь взыщется на них". В тот же день Иван выехал из Новгорода по дороге в Псков; владыку Пимена и знатных новгородцев, дело которых еще не было решено, отослали в Александровскую слободу. Число истребленных жителей называлось современниками различно. В помяннике Ивана Грозного глухо записано о 1505 человек новгородцев. У Гваньини показано число 2770, кроме женщин и простого народа. Но в новгородской "повести" говорится, что царь топил в день по 1000 человек и в редкий по 500. Таубе и Крузе называют общее число жертв до 15000 человек, Курбский еще больше. Последствия погрома долго сказывались в Новгороде. Истребление хлебных запасов и домашнего скота произвело страшный голод и болезни не только в городе, но и в окрестностях его; доходило до того, что люди поедали друг друга и вырывали мертвых из могил. Все лето 1570 года свозили умерших кучами к церкви Рождества в Поле и погребали вместе с телами утопленных и всплыв ших на поверхность. В Псковской летописи общее число погибших доводится до 60 000.

Из Новгорода Иван Грозный отправился в Псков. Псковичи исповедовались, причащались и готовились к смерти. Когда Грозный въехал в город, все жители встречали его хлебом-солью и, завидев царя, падали ниц. Но, говорят, что более всего подействовал на царя юродивый Никола. Вместо хлеба и соли он поднес Ивану кусок сырого мяса. "Я христианин и не ем мяса в пост", - сказал Иван. "Ты хуже делаешь, - отвечал ему Никола, - ты ешь человеческое мясо". По другим известиям, юродивый предрек ему беду, если он начнет свирепствовать в Пскове, и вслед за тем у Ивана издох его любимый конь. Это так подействовало на царя, что он никого не казнил, а только пограбил горожан и церкви.

По возвращении в Москву, продолжился розыск по новгородскому делу. Некто Федор Ловчиков донес на царского любимца князя Афанасия Вяземского, что тот находился в тайной связи с архиепископом Пименом. Прежде Иван настолько доверял Вяземскому, что лишь из его рук соглашался принимать лекарство. Теперь Иван вызвал его к себе, говорил с ним очень ласково, а в это время царские люди перебили в доме Вяземского всех слуг. Вяземский вернулся домой, ничего не зная, но, увидев трупы своих служителей, понял, что опала его неминуема. Через несколько дней его схватили и подвергли мучительным пыткам, от которых он и умер. Сестру Вяземского, бывшую за казначеем Фуниковым, раздев донага на глазах у дочери, посадили верхом на веревку, протянутую между двумя стенами, и протащили несколько раз от одного конца до другого. После этого ее отправили в монастырь. но она не смогла перенести пытки и умерла. К следствию было привлечено множество людей, в том числе прежние любимцы царя. Схватили обоих Басмановых, отца и сына, думного дьяка Висковатого, казначея Фуникова, князя Серебряного, Плещеева, князя Ивана Воронцова и других, рангов помельче - всего около 300 человек, пытали их всех и приговорили к смерти. В день казни 25 июля Грозный простил 180 человек из них, остальных казнил мучительным образом. Гваньини говорит, что для каждого осужденного царь придумал свою особенную казнь. Например, Висковатого подвесили за, ноги и рассекли на части как мясную тушу, Фуникова обливали попеременно то кипящей, то ледяной водой, от чего кожа сошла о, него, как с угря. На другой день были утоплены жены казненных, многих из которых перед смертью изнасиловали. Про Басмановых говорили, что по царскому приказу Федор сам убил своего отца.

Тем временем успех, сопутствовавший Ивану во внешних предприятиях, стал постепенно изменять ему. Весна 1571 года прошла в тревогах - ждали прихода крымцев. Земские воеводы с 50 тысячами войска стояли на Оке. Сам царь с войском опричников выступил в Серпухов. Но хан обошел все заставы и неожиданно явился за Окой со 120-тысячным войском. Иван Грозный бежал из Серпухова в Александровскую слободу, оттуда - в Ростов, бросив Москву на произвол судьбы. 24 мая татары подошли к столице и зажгли предместья. Сильный ветер быстро разнес огонь. В один день сгорел весь город за исключением Кремля. Количество погибших жителей невозможно определить, но оно доходило до нескольких сотен тысяч, так как в Москву сбежалось много народа из окрестностей. До 150 000 татары увели в полон.

Страшное бедствие не помешало царю исполнить его давнее желание - обзавестись третьей женой. Поиски невесты велись тем же способом, что и в первый раз. Из всех городов в слободу свезли невест, и знатных и незнатных, числом более двух тысяч: каждую представляли ему особенно. Сперва он выбрал 24, а потом 12, которых надлежало осмотреть доктору и бабкам. Грозный долго сравнивал их, наконец предпочел всем Марфу Васильевну Собакину, дочь новгородского купца, которого он немедленно пожаловал в бояре. Но царская невеста вдруг занемогла, начала худеть, сохнуть. Тут же было объявлено, что она испорчена злодеями, ненавистниками Иванова семейного благополучия. Подозрения пали прежде всего на родственников двух первых цариц. Схватили и посадили на. кол брата второй царицы Михаила Темрюковича, одного из самых кровожадных опричников, Яковлева и Сабурова засекли плетьми до смерти. Некоторых подозрительных Иван Грозный истребил с помощью ядов, которые изготовлял для него Елисей Бомелий. Тогда был отравлен прежний любимец Грозного, Василий Грязной, князь Иван Гвоздев-Ростовский и некоторые другие. 28 октября 1571 года царь женился на Марфе, а 13 ноября она умерла. В начале 1572 года Иван собрал церковный собор и стал домогаться права жениться в четвертый раз, поскольку третья его жена преставилась еще до разрешения девства. Новгородский архиепископ Леонид, председательствовавший на соборе, нашел возможным уважить просьбу царя, хотя четвертый брак и был запрещен церковными уставами. В апреле Грозный женился на Анне Алексеевне Колтовской.

Летом [1572] крымский хан во второй раз явился в русских пределах, но был отбит с большим уроном князем Михаилом Воротынским на берегу Лопасни [у Молодей]. Вообще южным пределам стали уделять больше внимания, образовали здесь сторожевую и станичную службу из детей боярских, казаков и стрельцов, заложили городки Венев, Епифань, Чернь, Данков, Ряжск, Волхов, Орел, которые должны были сдерживать движение татар.

Во время ханского похода Иван Грозный находился в Новгороде. Возвратившись, он, по свидетельству Флетчера, отменил само слово опричнина, которое с этого времени больше не употребляется. Земское стало называться государственным, опричники стали называться просто дворовыми, равно как и земли, области и города, приписанные ко двору. Исчезли ненавистные для всех символы опричнины и черные костюмы самих опричников. С этого года видно также некоторое ослабление террора, хотя до конца его было еще далеко.

В конце 1572 года Иван Грозный отправился в поход в Эстонию и осадил Виттенштейн. При штурме его погиб царский любимец Малюта Скуратов, единственный из прежних опричников, кто еще оставался в живых. Иван в отместку сжег на костре всех пленников-шведов и немцев, а Скуратова с большой пышностью погреб в Волоцком монастыре.

Семейная жизнь Грозного с новой женой не удалась. Уже в 1573 году он стал явно пренебрегать ею, а через три года отправил в монастырь. В ноябре царь приблизил к себе княжну Марью Долгорукую, но она оказалась не девушкой. На другой день царь велел посадить ее в колымагу, запрячь диких лошадей и пустить на пруд, в котором несчастная погибла. "Этот пруд, - замечает Горсей, - была настоящая геенна, юдоль смерти, подобная той, в которой приносились человеческие жертвы; много жертв было потоплено в этом пруде; рыбы в нем питались в изобилии человеческим мясом и оказывались отменно вкусными и пригодными для царского стола". В последующие годы у Ивана Грозного были еще две любовницы - Анна Васильчикова, в конце концов казненная, и Василиса Мелентьева, которую он из ревности заточил в монастырь.

Во внутреннем управлении явилось другое новшество. В 1574 году Иван Грозный наложил опалу на князя Милославского. Летопись сообщает, что в этом году "казнил царь на Москве, у Пречистой, на площади в Кремле многих бояр, архимандрита чудовского, протопопа и всяких чинов людей много, а головы метал во двор Мстиславского. В том же году царь Иван Васильевич посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича (крещеного татарина, касимовского хана) и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, садится от царского места вдалеке, вместе с боярами".

Некоторые историки пытаются найти в этой "выходке Грозного какой-то смысл. Например, говорят, что как раз в это время он активно предлагал свою кандидатуру в польские короли на место умершего Сигизмунда-Августа и для видимости отрекся от русского престола. Но очевидно, что это самоотречение никого не могло обмануть. Современники-иностранцы отнеслись к коронации Симеона как к очередной причуде Ивана или простому шутовству. Сам Грозный в течение двух лет старательно делал вид, что он обычное частное лицо, и писал Симеону челобитные с намеренным самоуничижением: "Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев со своими детишками челом бьет". В 1576 году представление закончилось: Иван вернулся на престол, а Симеона отправили княжить в Тверь.

Тем временем Ливонская война стала принимать для России все более грозный оборот. В 1572 году умер Сигизмунд-Август. С ним пресекся род Ягеллонов, и панам предстояло выбрать нового короля. Как уже говорилось, Грозный попытался прибрать польский престол к своим рукам. Литовцы, среди которых большая часть были православными, не прочь были принять короля из Москвы, но хотели не Ивана, а его сына Федора. Грозный долго колебался, и дело кончилось ничем. В 1574 году в Польше некоторое время правил Генрих Валуа. Но когда освободился французский престол, он сейчас же уехал в Париж. После этого в Кракове верх взяла антирусская партия, и королем в апреле 1576 года был избран князь Стефан Батория. Получив корону, он обещал, что отнимет у России все земли, захваченные в последней войне. Активные боевые действия возобновились. В январе 1577 года русские с уроном отступили от Ревеля. Летом сам царь выступил в поход из Новгорода, но вместо того, чтобы идти к Ревелю, как думали, направил путь в польскую Ливонию. Один за другим было взято несколько городов, причем в Вендене, оказавшем упорное сопротивление, русские ратные люди по приказу царя изнасиловали всех женщин и девиц. По возвращению в Александровскую слободу Грозный казнил некоторых воевод. Поводом к новой череде казней послужил донос на старого князя Михаила Воротынского, героя Казанского похода и победителя крымского хана. Его обвинили в чародействе и связи с колдунами. После жестоких пыток Воротынского отправили в ссылку на Белоозеро, но он умёр в пути. Тогда же казнили князя Никиту Одоевского, князя Петра Куракина, боярина Ивана Бутурлина, нескольких окольничих и других. В числе погибших были дядя и брат одной из бывших цариц - Марфы Собакиной. Князя Бориса Тулупова посадили на кол, а перед глазами его истязали мать. Несколько позже замучили прежнего любимца Грозного, авантюриста Елисея Бомелия. После ухода царя шведы напали на Нарву, а поляки явились в южной Ливонии и брали здесь один город за другим. В 1578 году русские потерпели серьезное поражение под Венденом. В августе 1579 года сам Баторий явился с наемным войском под Полоцк и после короткой осады взял его. Тогда же шведы захватили Карелию и Ижорскую землю. В сентябре 1580 года Баторий взял Великие Луки. Захвачены были Велиж, Невель, Озерище, Заволосье, Торопец. Шведы отняли Везенберг.

В Москве не сразу узнали о поражении. Как раз в октябре здесь были сразу две свадьбы. Грозный женился в пятый раз на дочери Федора Нагого Марии, а сына своего. Федора женил на Ирине Годуновой. (Брат ее, Борис Годунов, пожалован был в бояре и с этого времени стал приближенным к царю человеком.) Когда пришли известия о тяжелых поражениях русской армии, Иван Грозный встревожился не на шутку и отправил в Польшу послов с мирными предложениями. Баторий не согласился на мир. В 1581 году он приступил к Пскову. Шведы в свою очередь взяли Нарву, Ям и Копорье. Ливонские города были отняты у русских почти все. Но на большее врагов не хватило. Многолетняя война, истощившая силы всех трех государств, должна была наконец закончиться. Начались мирные переговоры.

 

***

Убийство Грозным сына, Ивана. Мир с Польшей и Швецией, конец Ливонской войны. Уступка шведам берегов Финского залива. Сватовство к Марии Гастингс. Смерть Ивана Грозного

Терпя неудачу во внешних делах, Грозный в ноябре 1581 года испытал и сильное личное потрясение - смерть старшего сына Ивана. Виною всему была необузданная ярость царя. По свидетельству Антония Поссевина, Иван Грозный застал свою невестку Елену, лежащей на скамье в одной исподней одежде. В гневе он ударил ее по щеке, а потом начал колотить жезлом. Царевна, ожидавшая ребенка, сделалась больной от побоев, и на следующий день у нее случился выкидыш. Оскорбленный царевич пришел к отцу с укором. По характеру он во всем походил на родителя: был крут и неуступчив. Разговор, как видно, вылился в бурную безобразную ссору. "Ты, - говорил царевич, - уже отнял у меня двух жен, постриг их в монастырь, хочешь отнять и третью и уже умертвил в утробе ее моего сына". Грозный бросился на сына со своим жезлом. Борис Годунов пытался удержать его, но сам был побит. В ослеплении гнева Иван ударил царевича жезлом в голову, тот упал без чувств, обливаясь кровью. В ту же секунду царь опомнился, стал рвать на себе волосы и звать на помощь. Призвали медиков, но все было напрасно - царевич умер на пятый день и был погребен 19 ноября в Архангельском соборе. Царь в унынии говорил, что не хочет более царствовать, а пойдет в монастырь. Он собрал бояр, объявил им, что второй его сын, Федор, не способен к правлению, предоставил боярам выбрать из своей среды царя. Возможно, что на этот раз он был искренен, но бояре боялись: не испытывает ли их царь и не убьет ли он после и того, кого они выберут, и тех, кто будет выбирать нового государя. Бояре умоляли Ивана Грозного не идти в монастырь, по крайней мере, до окончания войны. С тех пор много дней царь ужасно мучился, не спал ночи, метался, как в горячке. Наконец, мало-помалу он стал успокаиваться, начал посылать богатую милостыню по монастырям. Возможно, в это время в нем пробудилось и некоторое сожаление о содеянном. По крайней мере, он усиленно припоминает всех убитых и замученных им и вписывает их имена в синодник. Три месяца спустя после убийства, в начале 1582 года было заключено перемирие с Польшей. По его условию. Грозный отказался от Ливонии, вернул Полоцк и Велиж, а Баторий согласился уступить взятые им псковские пригороды и отступить от самого Пскова, который ему так и не удалось захватить. В мае 1583 года заключили перемирие со Швецией. Кроме Эстонии шведы удержали за собой русские города Ям и Копорье. Отчасти неудачи завоевательной политики на западе компенсировались успехами на востоке, на Урале и в Сибири, где в это время Ермак нанес тяжелое поражение Сибирскому ханству.

За год до смерти, несмотря на то, что Иван Грозный имел уже беременную жену, он стал свататься за родственницу Елизаветы Английской - графиню Марию Гастингс. Дворянину Писемскому, который вел в Лондоне переговоры о женитьбе, ведено было говорить, что хотя у царя и есть жена, но она не какая-нибудь царевна, а простая подданная и ради королевской племянницы ее можно прогнать. Но дело не вышло. Между тем в начале 1584 года у царя открылась болезнь - какое-то внутреннее гниение. Здоровье его быстро разрушалось. Еще не старый человек, он вскоре стал выглядеть дряхлым стариком. Ноги отказывались ему служить. Тело покрылось зловонными язвами. Его носили в креслах. 17 марта он уселся играть в шахматы со своим последним любимцем князем Богданом Бельским, но, не успев начать игры, упал и умер. Погребен в Москве, в Архангельском соборе.

 

Константин Рыжов. Все монархи мира. Россия

 


Иван IV Васильевич (1533-1584)

— царь и великий князь всея Руси, прозванный Грозным, обыкновенно называется IV в ряду великих князей этого имени; как царь, иногда называется Иваном I. Иван IV был сыном вел. кн. Василия Иоанновича от второй его супруги, Елены Васильевны Глинской; род. в 1530 г. авг. 25, сконч. в 1584 г. марта 16. Трехлетним ребенком остался он по кончине отца своего и был провозглашен вел. кн. (1533). Правительницей сделалась, по завещанию Василия, вдова его, вел. кн. Елена. Дяди государя, кн. Юрий и Андрей, были заточены ею, как недовольные ее управлением; второй прибег и к вооруженному восстанию. Дядя Елены, кн. Мих. Глинский (см. соотв. статью), не одобрявший ее также, был заключен. Между боярами многие не любили правительницу, частью потому, что вел. князь развелся со своей первою женой и женился на иноземке, частью же за предпочтение, которое она оказывала кн. Ивану Ф. Овчине-Телепневу-Оболенскому. Понятно, что возник слух, сообщаемый Герберштейном, будто Елена была отравлена. Грозный, однако, не упоминает нигде об этом обстоятельстве.

Со смертью Елены (1538) открылось поприще боярским смутам. Власть захватил известный своею энергией кн. В. В. Шуйский; через 6 дней по смерти Елены схвачены были кн. Овчина-Оболенский и сестра его, мамка вел. кн., Челяднина. Выпущенный из тюрьмы кн. Бельский, по подозрению в желании подчинить себе вел. кн., был снова посажен в тюрьму, а после смерти кн. В. Шуйского брат его, кн. Иван, низложил митрополита Даниила (см. соотв. статью), расположенного к Бельскому. Тяжело было правление Шуйских для Русской земли. Сам вел. князь позднее в письме к Курбскому не добром поминает свое детство; он рассказывает, что кн. Иван Шуйский клал при нем ноги на постель отца, не давал ему вовремя пищи, расхитил из казны сосуды, расхитил и казну денежную. Кн. Курбский рассказывает, что правители небрегли воспитанием вел. кн., что они приучили его к жестокости и не останавливали, когда он кидал с крыльца животных. Позднее, когда Ивану было 15 лет (уже во время влияния Глинских), он скакал но улицам, давил людей, а "пестуны" дивились его мужеству. Заняться воспитанием Ивана IV пестунам было некогда: Шуйские, как потом и Глинские, думали только о своей корысти. Это развило в Иване недоверие и даже презрение к людям, лишило его умения сдерживать свои порывы.

В 1540 г. кн. Ив. Бельский был освобожден из тюрьмы и занял место Шуйского. При нем отдохнула земля: псковичам дана губная грамота, выпущен из заточения двоюродный брат вел. кн., Владимир Андреевич; Шуйский был только послан с ратью к Владимиру. Власть Бельского была непродолжительна: в 1542 г. Шуйский, вызванный своими приверженцами из Владимира (говорят, что в заговоре участвовало 300 челов.), заточил Бельского, который скоро был убит; митрополита свергли и едва не убили. Митрополитом был поставлен тогда знаменитый Макарий, бывший дотоле архиепископом в Новгороде. Этот ученый иерарх имел влияние на вел. князя и развил в нем любознательность и книжную начитанность, которою так отличался впоследствии Иван. Недолго правил князь Иван Шуйский; скоро место его заняли его родственники, князья Ив. и Андрей Михайловичи и Феодор Ив. Скопин. Прежние насилия продолжались: из государевых хором вытащили Воронцова, которого государь очень любил, били его по щекам и не умертвили только по просьбе Ивана, но сослали в Кострому; один из клевретов Шуйских дошел до того, что, наступив на мантию митрополита, изодрал ее. Новое появление Шуйских во власти ознаменовалось усилением власти наместников. Положение становилось невыносимым; составился заговор против Шуйских, во главе которого стали родственники вел. князя, Глинские; заговор созревал долго; наконец, в декабре 1543 г., Иван IV собрал бояр, объявил им, что знает, как многие участвовали в хищениях и неправдах, но теперь казнит только одного кн. Андрея Шуйского, которого приказал схватить псарям: те растерзали его. Но правления на себя Иван не принял, а положился на Глинских и дьяка Захарова, в котором Е. А. Белов основательно видит одного из главных деятелей этого времени.

Новые властители занялись преследованием людей им неприятных: в 1544 г. кн. Кубенский, приверженец Шуйских, был подвергнут опале, но потом помилован; в 1545 г. урезан язык Бутурлину и положена опала на Воронцова, бывшего любимца царя, против которого было то обстоятельство, что он желал сохранить свое влияние: "Кого государь пожалует без Федорова ведома, и Федору досадно". В это время шестнадцатилетний вел. кн. забавлялся и не думал об управлении. В дек. 1546 г., призвав к себе митрополита и бояр, Иван заявил желание жениться и венчаться на царство; взять за себя иностранку он не желал, ибо "у нас норовы будут разные, ино между нами тщета будет". Царское венчание не было новостью: дед вел. князя венчал уже своего внука, несчастного Димитрия. Самый титул уже встречается в грамотах, правда — более во внешних сношениях; у в. кн. Василия Иоанновича была печать с царским титулом; известны и его монеты с тем же титулом. С падением Царьграда мысль о том, что Москва — третий Рим, а государь русский — наследник царя греческого, все более и более укоренялась между книжниками. Царское венчание совершено было 16 января 1547 г. Позже (в 1561 г.) Иван IV послал просить благословение от царьградского патриарха, от которого и получена была утвердительная грамота. Отсюда ясно, какой смысл царскому венчанию придавал сам царь.

Еще до этого торжества разосланы были по городам грамоты с приказанием привозить в Москву девиц для выбора царской невесты. Выбрана была Анастасия Романовна Захарьина-Юрьина. Род Захарьиных, происходивший от Федора Кошки, принадлежал к числу немногих старых боярских родов, удержавших высокое положение при наплыве "княжат", вступавших в службу московских государей. Как ни любил Иван царицу, но, не привыкнув сдерживать себя, он не мог сразу поддаться ее умиротворяющему влиянию. Обыкновенно сильное влияние на царя приписывается пожару 12 апреля, когда горела вся Москва. Волнующийся народ требовал выдачи бабки царя — княгини Глинской, чарам которой приписывал пожар. Царь был в своем дворце на Воробьевых горах. Сюда явился к нему священник Сильвестр. Курбский пишет, что он произнес к царю грозную речь, заклиная его именем Божиим и подтверждая слова свои текстами св. Писания. Сильвестр был священником Благовещенского собора, старший священник которого был царским духовником. Он, стало быть, давно был известен Ивану и, как переселенец из Новгорода, пользовался, вероятно, покровительством Макария, в 1542 г. возведенного в сан митрополита. Влиянию этих духовных лиц, в особенности Макария, следует приписать сдержку пылкой природы Грозного; но успех приемов Сильвестра — действования "детскими страшилами" (слова самого Ивана) — не мог быть продолжителен. Достигнув двадцатилетнего возраста, царь пожелал высказать, как намерен править впредь, и торжественно заявить, на ком лежит вина в бывших беспорядках. Для этого он собрал первый земский собор (см. соотв. статью), на утверждение которого был предложен Судебник, представлявший новую редакцию Судебника вел. кн. Иоанна (см. Судебники). К собравшимся представителям Иван произнес с Лобного места красноречивую речь: "Нельзя исправить минувшего зла; могу только спасти вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судья ваш и защитник". Прием прошений Иван IV поручил Ал. Адашеву, которого выбрал из людей незнатных: он хотел отстраниться от людей знатных, которых владычество еще свежо было в памяти и его, и всей земли. В 1551 г., на соборе духовных властей, по вопросам царя, даны были ответы относительно искоренения злоупотреблений, вкравшихся в церковь. Постановления этого собора известны под именем стоглава (см.), ибо предложено было сто вопросов. И. Н. Жданов обнародовал список этих вопросов, касающихся как церковного, так и гражданского благоустройства. Вообще правительство в эту эпоху высказало большую деятельность: наместники-кормленщики заменялись земским самоуправлением, посредством земских старост и целовальников, что было вызвано жалобами населения (прежде всего в 1552 г. дана была уставная грамота вожанам, в 1555 г. последовал указ о введении самоуправления по всем областям; см. Земские учреждения царя Ивана Васильевича). Введение губных старост для уголовных дел началось еще в 30-х гг. XVI в.; в 1551 г. было большое разверстание поместий, упрочившее содержание служилых людей; в 1556 г. последовала новая разверстка. Курбский, а за ним и многие историки (Карамзин, Полевой, Костомаров, Иловайский, арх. Леонид и др.) приписывают все, что делалось в эту эпоху, "избранной раде" (т. е. ближайшим советникам царя); говорят, что эта рада была избрана Сильвестром и Адашевым. Едва ли, однако, много могли сделать какие-либо советники без полного убеждения царя в необходимости изменений в существующем строе. Преувеличенное, в злобе, показание Ивана, что советники не давали ему ступить свободно, свидетельствует только о том, как далеко простирал свои притязания Сильвестр, как сильно был раздражен против него и его сторонников царь; но не следует думать, чтобы слова эти были полной правдой. Во внешних отношениях этот период жизни Ивана IV ознаменовался важным событием — взятием Казани. В 1548 г. умер в Казани царь Сафа-Гирей, из рода крымских ханов, враждебный России. Незадолго до смерти он отразил кн. Бельского, подходившего к Казани. После него казанцы посадили его малолетнего сына Утемыш-Гирея, под опекою матери его Сююнбеки. В 1550 г. царь лично предпринял поход на Казань, но распутица не позволила идти далее устья Свияги; здесь заложена была крепость и оставлен русский гарнизон. Горные черемисы подчинились тогда России, вследствие чего Казань была стеснена и казанцы просили Ивана IV дать им царя. Послан был Шах-Али, но с условием уступки горной стороны. Когда Шах-Али сел в Казани, положение его было трудно: казанцы требовали возвращения горной стороны, московское правительство — вассального подчинения. Стесненный с двух сторон, он ушел из Казани. Казанцы обещали было принять русских воевод, но обманули и призвали к себе в цари ногайского князя Едигера (см. соотв. статью). Тогда сам царь выступил в поход на Казань. Узнав о нападении крымцев на Тулу, он сначала пошел туда, но крымцы бежали. Тогда царь повел сам часть рати на Владимир, Муром и Нижний; на Суре сошлись с ним другие части русского войска. К Свияжску подошли 13 августа. Осада Казани продолжалась до 2 октября. Привезен был немец розмысл (инженер), сделан подкоп; в стене образовалась брешь, русские вошли в город. Когда не осталось никакой надежды, татары вышли из города; их царь был взят в плен. Его после крестили и назвали Симеоном (не следует смешивать его с Симеоном Бекбулатовичем, которого впоследствии Иван IV назвал вел. князем; казанский царь зовется Касанвич). Из Москвы позднее был послан в Казань архиепископ Гурий (см. соотв. статью), с наказом не крестить насильно, ласково обходиться с туземцами и даже заступаться за некрещеных. С народом Казанского царства борьба не была окончена взятием Казани; восстания еще были возможны, но с поселением русских помещиков край все более и более становился русским.

За Казанской землей последовало покорение земли башкирской: башкиры начали платить ясак. Ногаи не были опасны: они делились на несколько орд, ссорившихся между собой, ссорами пользовалось русское правительство; распри ногаев открыли путь к завоеванию Астрахани: защищая кн. Измаила от астраханского хана Ямгурчея, Иван послал войско к Астрахани (1554). Вместо Ямгурчея посадили ханом Дербыша, который "неприяшеся" России, и в 1557 г. царство Астраханское было занято, как говорится в песни, "мимоходом". Успех России на Востоке привел к тому, что владельцы кавказские вошли с ней в сношения, и хан сибирский Едигер обязался платить ей дань. В Крыму не могли равнодушно смотреть на усиление Москвы и всеми средствами старались мешать ему. В 1555 г. Девлет-Гирей (см. соотв. статью) напал на русскую Украину; Иван пошел на встречу ему к Туле; хан поворотил назад, хотя и разбил Шереметева у Судбища (150 в. от Тулы). В 1556 г. ходил по Днепру дьяк Ржевский под Очаков; в 1559 г. Адашев, брат Алексея, с поступившим в русскую службу вождем днепровских казаков, кн. Дмитрием Вишневецким, опустошил крымские улусы. Советники царские считали возможным завоевать Крым; некоторые из даровитейших современных историков (Н. И. Костомаров) держатся того же мнения, но еще Соловьев основательно доказал трудность этого предприятия: между Крымом и Россией степь, Турция еще была сильна — до Лепантской битвы вся Европа уверена была в непобедимости турок. С другой стороны недаром указывается на неудачу позднейших походов в Крым, до заселения Новороссии. Царь не послушался своих советников и обратился на Запад: скоро началась Ливонская война. Война эта считается многими политической ошибкой Ивана; Костомаров прямо приписывает ее стремлению к завоеваниям; а между тем она была исторической необходимостью, как доказано исследованием Г. В. Форстена, в его "Балтийским вопросе". Еще в раннюю пору, дотатарскую, Русь стремилась к морю: за Неву бились новгородцы с шведами; в землях Прибалтийских имели владения кн. полоцкие. Орден Ливонский оттеснил русских от моря. После свержения ига татарского явилось сознание необходимости сношений с Европой: выписывались иностранные мастера и. т. д. Московское государство, присоединив Новгород, унаследовало и политические отношения Новгорода к странам прибалтийским. Еще при вел. кн. Иоанне уничтожена была торговля с Ганзою, купцы которой держали в черном теле местное купечество. Торговля перешла в ливонские города: Ригу, Нарву. Ливонцы обставили торговлю стеснительными условиями, мешая другим народам (главное — голландцам) принимать в ней участие, запрещая торговать с русскими в кредит, запрещая ввозить в Россию серебро и т. д. В 1547 г. царь поручил саксонцу Шлитте набрать в Германии художников и мастеров, полезных для России. Цезарь это позволил; но ливонцы представили об опасности для них от знакомства русских с иностранцами, и набранные люди были задержаны в Любеке; сам Шлитте был задержан в Ливонии; испрошено позволение не пропускать в Россию мастеров и художников, и один из набранных, Ганц, пробираясь в Россию, был казнен. Русской торговле, которой всеми средствами старались мешать соседи, открылся в 1553 г. новый исход: английская торговая компания, отыскивая путь через север в Китай, снарядила экспедицию, которую король Эдуард VI снабдил грамотою к государям северным и восточным. Часть экспедиции погибла на пути, но Р. Ченслер прибыл в устье Сев. Двины, был отправлен в Москву и милостиво принят государем. В 1555 г. он явился послом от Филиппа и Марии. Англичане получили привилегию торговать без пошлины, иметь свои дома в русских городах. В 1557 г. русский посланник Осип Непея выговорил такие же права в Англии для русских купцов. Пример англичан побудил и голландцев явиться в Двинское устье, где они и торговали до 1587 г.; так завязались у России сношения с другими народами, помимо ближайших соседей, которые желали остановить эти сношения и запереть Россию. Прежде всего пришлось столкнуться с королем шведским Густавом Вазою. Предлогом войны, начавшейся в 1554 г., были пограничные споры и недовольство Густава на то, что переговоры с ним ведутся не в Москве, а в Новгороде. Война ограничилась опустошением пограничных мест. Потеряв надежду на своих союзников, Польшу и Ливонию, Густав заключил мир, с тем чтобы впредь сношения велись в Новгороде и чтобы установлена была взаимная беспрепятственная торговля (1557). Важнее, чем война со Швецией, была война с Ливонским орденом. Сам по себе орден был в это время слаб, но именно эта слабость была страшна для моск. правительства: ордену приходилось или обратиться в светское владение, подобно ордену немецкому, ставшему герцогством прусским, или подпасть под власть соседних государств — Швеции, Дании, Польши. Оба исхода не могли быть приятны Москве. Поводами к войне были очевидная враждебность ордена и нарушение существующих договоров. Так, по договору ордена с Псковом (1463) и по договору с Плетенбергом (1503) Дерпт должен был платить некоторую дань, которая не платилась. Когда в 1557 г. прибыли ливонские послы для переговоров о продолжении перемирия, с ними заключен был договор, обязывающий Дерпт платить эту дань; за нее должна была поручиться вся Ливония. Ливонцы, между тем, упустили случай войти в союз с Швецией и вызвали вражду Польши. Еще не заключив мира с Польшею, они послали посольство в Москву попытаться не платить дани. Царь отказал и велел укреплять границу; ливонцы испугались, новое посольство просило уменьшения дани; последовал новый отказ. Русское войско появилось на границе; в Ливонии послышались голоса о необходимости опереться на одного из соседей; заговорили о союзе с Польшей, но все ограничилось предположениями. В 1558 г. русск. войска вошли в Ливонию и опустошили ее. Собрался сейм, положено было умилостивить царя; посол прибыл в Москву; уже дан был приказ остановить военные действия, но из Нарвы стреляли по русским, и Нарва была взята. Явилась возможность самостоятельной торговли; Нарва приносила 70000 р. дохода в год. Соседи, в особенности Польша, взволновались переходом ее в русские руки. По взятии Нарвы царь потребовал покорности всей Ливонии; не добившись этого миром, попробовал силу: много городов сдалось, в них селили русских и строили русские церкви; в битвах разбивали ливонцев. В страхе обратились они к императору, который отвечал, что ему невозможно повсюду защищать христианство даже от турок. Началось разложение Ливонии; Эстляндия обратилась к Дании, архиепископ — к Польше, магистр — к Швеции. Швеция, Дания и Польша приняли на себя посредничество; но царь требовала покорности от магистра. Во время этих переговоров пал Дерпт. Ему обещаны были безопасность жителей и сохранение прав, но появилось в окрестности русское юрьевское дворянство, а в городе православный епископ. Хотя, пользуясь уходом главных/strong сил, ливонцы имели нек оторые успехи, но в 1559 г. снова вступила в их земли русская рать, доходила до Риги, опустошила Курляндию. Посредничество короля датского и опасения со стороны Крыма побудили дать Ливонии шестимесячное перемирие. В этот промежуток времени ливонцы обращались и к Германии, и к другим государствам, но пользы от того было немного, хотя магистр и архиепископ отдались под защиту Польши, а епископы эзельский и курляндский — под защиту Дании. Брат датского короля, Магнус, выбран был коадъютором эзельского епископа и скоро приобрел епископство ревельское, но Ревель поддался Швеции. Русские войска продолжали опустошать Ливонию. В конце 1561 г. магистр Кетлер заключил договор с польским королем, по которому Ливония подчинялась Польше, а он делался наследственным герцогом курляндским. Так Ливония окончательно разорвалась между Польшей, Швецией, Данией (Эзель остался за Магнусом), Россией и вассалами Польши, герцогами курляндскими. Пока в Ливонии совершались эти события, в самой Москве вышло наружу то, что доселе т (слова самого Ивана) — не мог быть продолжителен. Достигнув двадцатилетнего возраста, царь пожелал высказать, как намерен править впредь, и торжественно заявить, на ком лежит вина в бывших беспорядках. Для этого он собрал первый земский собор (см. соотв. статью), на утверждение которого был предложен Судебник, представлявший новую редакцию Судебника вел. кн. Иоанна (см. Судебники). К собравшимся представителям Иван произнес с Лобного места красноречивую речь: аилось: царь разорвал со своими советниками, и начала все более и более развиваться в нем подозрительность. Совершилось то, что еще до сих пор, по старой привычке, называют переменой в характере Грозного. Приближая к себе Сильвестра и Адашева, Иван IV надеялся встретить в них людей, лично ему преданных; но сам друг их Курбский прямо указывает на то, что они завладели правлением и окружили царя избранными ими людьми. Влияние Сильвестра на царя было сильно до 1553 г., и основа его была в уважении Ивана к нравственным качествам Сильвестра. Но пугать "детскими страшилами" можно было только на первых порах: Сильвестр надеялся управлять, а управлять такими людьми как Иван IV чрезвычайно трудно.

Сильный удар влиянию Сильвестра нанесен был в 1553 г., когда Иван IV опасно занемог. Больной хотел, чтобы, на случай его смерти, была принесена присяга его сыну, тогда младенцу, Димитрию. Большинство окружающих его отказалось принести присягу и желало избрать Владимира Андреевича (см. соотв. статью), сына Андрея Иоанновича. Окольничий Адашев, отец Алексея, прямо говорил: "Сын твой, государь наш, еще в пеленках, а владеть нами Захарьиным". Владимир Андреевич и мать его старались привлечь на свою сторону деньгами; Сильвестр стоял за Владимира и тем возбудил и к себе недоверие. Сами Захарьины колебались, боясь за свою участь. Тяжелое сомнение налегло на душу Иоанна Васильевича, но он не спешил разрывать со своими советниками. Спокойное отношение царя к событиям во время его болезни многим казалось неестественным; некоторые, более предусмотрительные, решились прибегнуть к старому средству — отъезду. В июле 1554 г. в Троице был пойман князь Никита Семенович Ростовский, отец которого был из сторонников Владимира Андреевича. По следствию оказалось, что у него заранее велись сношения с литовским посольством, что он действовал с согласия не только отца своего, но и многих родичей. Бояре приговорили князя Семена казнить, но царь, по ходатайству митрополита, послал его в тюрьму на Белоозеро. Несмотря на все это, несмотря на несогласие царя с советниками по вопросу о войне ливонской, причем советники указывали на необходимость покончить с Крымом, а все случившееся дурное выставляли наказанием за то, что он их не послушался и начал войну ливонскую, разрыва еще не было. Тем не менее, влияние Сильвестра и друзей было тягостно для Ивана. В характере его была черта, тонко подмеченная И. Н. Ждановым: увлекаясь мыслью, он охотно отдавал подробности исполнения другим, но потом, заметив, что они забрали слишком много власти, вооружался против тех, кому верил. Доверие сменялось подозрительностью; к тому же, недовольство на советников у него всегда соединялось с недовольством на себя. От доверия к Сильвестру Иван IV перешел к подозрительности, старался окружить себя людьми, которые не выходили из повиновения ему; научившись презирать этих людей, простер свое презрение на всех, перестал верить в свой народ. В 1560 г. умерла Анастасия. Во время ее болезни случилось у царя какое-то столкновение с советниками, которых он и прежде подозревал в нерасположении к Захарьиным, и которые, со своей стороны, считали Захарьиных главной причиной упадка их влияния. Над Адашевым и Сильвестром наряжен был суд: Сильвестр был послан в Соловки, а Адашев — сначала воеводой в Феллин, а после отвезен в Дерпт, где и умер. Сначала казней не было; но, заметив, что низложенная партия хлопочет о возвращении влияния, царь ожесточился. Начались казни. Казни Ивана Грозного были страшны, да и время было жестокое. Мы не можем, однако, быть вполне уверены ни в подробностях всех казней, ни даже в числе казненных. Источниками в этом вопросе служат сказания князя Курбского, рассказы иностранцев и синодики. Новейший исследователь этой эпохи, г. Ясинский, сводя эти три источника вместе, приходит к ужасающим результатам. Вероятнее, однако, предположение E. А. Белова, что еще многого недостает для полной уверенности в истинности этих показаний. Курбский, очевидно, пристрастен; из иностранцев многие пишут по слухам; когда составлены синодики, мы не знаем, не знаем также и того, все ли записанные в них лица были казнены, а не умерли в опале; наконец, надписи над строками этих синодиков, заключающие в себе прозвания лиц или какие-либо другие сведения, требуют проверки. Следует еще прибавить, что существуют указания на следственные дела, до нас не дошедшие, например по случаю новгородского погрома. Впрочем, на первых порах Иван часто довольствовался заключением в м-рь или ссылкой. Со многих взяты были поручные записи, что они не отъедут. Предположение подобного намерения нельзя считать фантазией царя; оно бывало и в действительности. Так отъехали Вишневецкий, двое Черкасских, Заболоцкий, Шашкович и с ними много детей боярских. Литовское правительство не только охотно принимало отъездчиков, но еще само вызывало к отъезду. Так, велась переписка с князем И. Д. Бельским и дана была ему "опасная грамота", но об этом узнали; Бельский был помилован, только представил за себя ручателей. Такая же переписка началась с князем А. М. Курбским, который в 1564 г. отъехал в Литву. Пожалованный там богатыми поместьями, Курбский не отказывался участвовать в походах против своих соотечественников. Отъехавши, он отправил обличительное послание к Грозному: началась переписка, в которой ясно сказались воззрения обеих сторон. Курбский был не просто боярин, он не только защищал права высшего сословия на участие в советах государя; он был потомок удельных князей и, подобно другим "княжятам", не мог забыть победы Москвы. В письме к Грозному он вспоминает предка своего Федора Ростиславича, указывает на то, что князья его племени "не обыкли тела своего ясти и крови братий своих пити". Он сохраняет сношения с Ярославлем, — у него там духовник, — почему Иван IV и упрекает его в желании стать ярославским владыкой. Как Курбский считался предками с Иваном, так Бельский и Мстиславский считаются предками с Сигизмундом-Августом. Князь В. И. Шуйский, вступая на престол, заявляет о старшинстве своей линии перед линией вел. князей московских. Княжата в ту пору составляли особый высший разряд в Московском государстве. В виде вотчин владели они остатками своих бывших уделов. Царь в 1562 г. издает указ, которым ограничиваются права княжат на распоряжение своими вотчинами. Флетчер сообщает нам, что, подвергая опале княжат, Иван IV отнимал у них вотчины и давал поместья в других местах, разрывая, таким образом, связь между населением и бывшими удельными князьями. В актах встречаются примеры таких перемещений. В. О. Ключевский приводит любопытные примеры перемещения служилых людей, очевидно — бывших слуг удельного князя, из княженецкой вотчины в другие места. Княжата не могли помириться с титулом царя, главным образом потому, что за ними не сохранено было право руководить государя своими советами. Недовольные порядком вещей, по Курбскому, имеют право отъехать. На теорию потомка князей Ярославских внук греческой царевны отвечает своей теорией. По его словам, царская власть установлена Богом; назначение царя — покровительствовать благим, карать злых. В обширном ответе Грозного замечательно, между прочим, указание на то, что духовные не должны мешаться в светские дела, составляющее опровержение слов Курбского о благих советах Сильвестра. Отъезд Курбского и его резкое послание еще сильнее возбудили подозрительность царя. Он стал готовиться к нанесению решительного удара тем, кого считал своими врагами. Для этого нужно было убедиться, насколько можно было рассчитывать на бездействие народа. С этой целью 3 декабря 1564 г., Иван, взяв с собой царицу Марью Темрюковну (с которой вступил в брак в 1561 г.), царевичей, многих бояр, дворян с семьями, вооруженную стражу, всю свою казну и дворцовую святыню, поехал по разным м-рям и, наконец, остановился в Александровской слободе (Владимирской губ.). Недоумение москвичей по поводу этого отъезда продолжалось до 3 января 1565 г., когда митрополит Афанасий получил грамоту от царя, в которой, исчисляя вины бояр, начиная с его малолетства, обвиняя их в корыстолюбии, нерадении, измене, обвиняя духовенство в ходатайстве за изменников, объявлял, что, не желая терпеть измены, оставил свое государство и поехал поселиться, где Бог ему укажет. С тем вместе получена была грамота к православному христианству града Москвы в которой государь писал, что на них он гнева не имеет. Странное сообщение поразило всех: духовенство, бояре и горожане в недоумении приступили к митрополиту с просьбами, чтобы он умолил царя, причем горожане указывали — просить царя, чтобы он государства не оставлял, а их на расхищение волков не давал, "наипаче от рук сильных избавлял". И те, и другие равно выразили мысль, что изменников государь волен казнить, как ему угодно. С этим полномочием поехала из Москвы депутация из разных чинов людей, во главе которой стоял Пимен, архиепископ новгородский. Царь склонился на просьбу и объявил, что снова принимает власть, с тем, что будет казнить изменников; при этом он сказал, что из государства и двора выделяет себе часть, которую назвал опричиной. Вслед за тем последовало определение тех волостей, городов и московских улиц, которые взяты в опричину. Наконец, государь выбрал тысячу человек князей, дворян и детей боярских, которые все должны были иметь свои поместья в отведенных под опричину волостях; все остальное государство названо было земщиной (см. соотв. статью) и отдано под управление земских бояр. В 1574 г. во главе земщины, с титулом вел. кн. всея Руси (а после — тверского), поставлен был крещеный, под именем Симеона, касимовский царь Саип-Булат Бекбулатович. Земские бояре заведовали всеми текущими делами, но о разных вестях или великих земских делах докладывали государю. Многие, подозреваемые в измене, были казнены или сосланы в Казань. Значение опричины верно и метко оценено С. М. Соловьевым. По его представлению, Иван, заподозрив бояр, не мог прогнать их всех от себя, и потому удалился от них сам, окружив себя новыми людьми, построив себе новый дворец, уйдя в Александровскую слободу. Такое удаление государя от земли имело гибельные следствия, делающие понятной общую ненависть к опричникам. Новое обстоятельство еще усилило подозрительность Ивана: литовский гонец привез к московским боярам грамоты от короля и гетмана. Грамоты были перехвачены, от имени бояр посланы бранчивые ответы; за эту переписку поплатился жизнью конюший Челяднин, с несколькими друзьями. В послании Грозного из слободы он осуждал обычай духовенства "печаловаться" за осужденных; но самое серьезное столкновение по этому вопросу возникло тогда, когда первосвятительскую кафедру занял соловецкий игумен Филипп, из рода Колычевых. Зная лично и уважая Филиппа, царь в1567 г. предложил ему кафедру митрополита. Филипп, сначала отказывавшийся, согласился только под условием уничтожения опричнины. Царь оскорбился. Собору удалось примирить их, и Филипп дал обещание в опричину и царский домовый обиход не вступаться. Но подозрение запало в душу Ивана, а Филипп начал ходатайствовать за опальных и обличать царя. Произошло несколько столкновений. Враги Филиппа, в числе которых был, между прочим, духовник царский, наконец, восторжествовали: Филипп удалился в м-рь Николаевский, теперь Нреческий на Никольской, но все еще служил. В крестном ходе заметил он опричника в тафье и обличал его; царь рассердился, тем более, что, когда он оглянулся, тафья была снята. Тогда над Филиппом наряжен был суд, и в Соловки послана была комиссия для собирания о нем сведений. Во главе комиссии стоял Пафнутий, архиепископ суздальский. Лестью и обещаниями склонили игумена Паисия и старцев дать показания против Филиппа. 8 ноября 1568 г. Филиппа заставили служить. Во время службы он был схвачен опричниками в церкви, на другой день торжественно лишен сана и скоро свезен в тверской Отрочь м-рь, где, во время похода Ивана Грозного на Новгород (дек. 1569), Филипп был задушен. Вскоре после низведения св. Филиппа погиб двоюродный брат царя, Владимир Андреевич (см. соотв. статью), в котором Иван IV видел, и быть может, не без основания, опасного претендента. Не без связи с делом Владимира стоит Новгородский погром. В январе 1570 г. Иван Грозный приехал в Новгород. По дороге он останавливался в Клину и в Твери, которые много пострадали и от казней, и от опустошения опричников. В Новгороде совершено было много казней, свергнут архиеп., страшно грабили опричники. Ужас напал на новгородцев. Иван Васильевич, объявив милость оставшимся трепещущим горожанам, проехал во Псков, которого, однако, миновал его гнев. Возвратясь в Москву, он начал следственное дело; призваны были к суду и казнены многие бояре, в том числе любимцы царя, Басмановы, отец и сын, а князь Афанасий Вяземский умер от пытки. Недоверие царя не только к старым боярам, но и к людям им самим избранным, постоянные разочарования, которых он по характеру своему не мог избежать, ибо требовал от людей, чтобы они во всем удовлетворяли его, должны были тяжело лечь на его душу. Мысль о непрочности его положения с особенной силой овладела им в последние годы. До нас дошло его завещание, относимое к 1572 г., где он жалуется на то, что ему воздали злом за благо и ненавистью за любовь. Он предполагает себя изгнанным от бояр, "самовольства их ради". Мысль о непрочности своего положения Иван Грозный высказывал в сношениях с Англией, где, на случай изгнания, искал себе убежища. Даже любимый сын, царевич Иван, не миновал подозрительности царской. В 1581 г., во время величайших неуспехов русского оружия, между отцом и сыном произошло столкновение. Говорят, будто царевич указывал на необходимость выручки Пскова. Гневный царь ударил его жезлом; через четыре дня царевич умер.

Возвратимся к делам внешним. Падение Ливонского ордена поставило лицом к лицу державы, между которыми разделилось его наследство. Швеция, заключив союз с Россией, обратилась на Данию, а России пришлось столкнуться с Польшей. Сигизмунд-Август, приняв во владение Ливонию, послал в Москву Ивану предложение вывести и русское, и литовское войско из Лифляндии. Из Москвы отвечали отказом. Попробовали завести сношения от имени епископа виленского и панов с митрополитом и боярами, но сношения кончились неудачей. Бояре, между прочим, указывали на то, что Москва есть вотчина великого государя, и делали сравнение между русскими государями "прирожденными" и литовскими "посаженными", ответы писаны, очевидно, самим царем. В переговорах и мелких столкновениях прошел весь 1562 г., а в январе 1563 г. войско, предводимое царем, двинулось к Полоцку, который 15-го февраля сдался. Очевидно, царь намерен был оставить его за собой: воеводам предписано было управлять, расспрося их здешние всякие обиходы; для суда избрать голов добрых из дворян, судить по местным обычаям; царь приказал поставить в Полоцке архиепископа. После взятия Полоцка пошли бесплодные переговоры, а в 1564 г. русское войско разбито было при р. Уле. Опять начались набеги и стычки, а между тем заключены договоры с Данией и Швецией. Со стороны Крыма Россия казалась обеспеченной: заключено было перемирие на два года; но, подстрекаемый дарами Литвы, хан сделал набег на Рязань. В конце 1565 г. снова начались переговоры с Литвой. Когда послы литовские готовы были уступить все города, занятые русскими, Иван решился спросить совета у земли, не прекратить ли воину. Летом 1566 г. собрался в Москве земский собор и постановил "за те города государю стоять крепко". Снова потянулись и переговоры, и стычки; а только в 1570 г. заключено было перемирие, на основании uti possidetis. Во время переговоров послы выразили царю мысль, что желали бы избрать государя славянского и останавливаются на нем. Царь, произнесши обширную речь в доказательство того, что войну начал не он, заметил, что он не ищет выбора, а если они хотят его, то "вам пригоже нас не раздражать, а делать так, как мы велели боярам своим, и всем говорить, чтобы христианство было в покое". За выбором Иван Грозный не гнался; ему важна была Ливония, за Ливонию он готов был отдать и Полоцк; но Ливонию не уступят охотно ни Польша, ни Швеция, овладеть ею трудно; и вот, явилась мысль создать в Ливонии вассальное государство. Сначала обратили внимание на Фюрстенберга, бывшего магистра, жившего в России пленником. Старый магистр потому, говорят, не принял этого предложения, что не решался нарушать свою присягу империи. Тогда обратились в другую сторону. В числе пленных немцев, которыми Грозный любил себя окружать в эту пору и которым позволил построить церковь в Москве, особенной благосклонностью пользовались Таубе и Крузе. Эти любимцы указали на двух кандидатов — Кетлера и Магнуса; им поручено было вести сношения, и они отправились в Ливонию. Кетлер даже не отвечал на предложение, но Магнус вошел в переговоры и в марте 1570 г. сам поехал в Москву. Иван Грозный заставил его присягнуть в верности, назвал его королем Ливонии и назначил ему в невесты племянницу свою, дочь Владимира Андреевича (свадьба Магнуса с Марьей Владимировной совершена в 1573 г.). Обласканный в Москве, снабженный войском, к которому со всех сторон, даже из Курляндии, начали приставать немцы, Магнус в августе 1570 г., вступил в Эстляндию и осадил Ревель. Начать поход против Лифляндии было невозможно по случаю только что заключенного перемирия между Россией и Литвой, а в Эстляндия дело стояло иначе. Эрих XIV, с которым Иван Грозный был в хороших отношениях и вел переговоры о выдаче Екатерины, невестки короля и сестры Сигизмунда-Августа (см. соотв. статью), был свергнут братом своим Иоанном (1566). Послы, присланные новым королем, вели переговоры, когда в Россию приехал Магнус. Под влиянием вновь затеянного дела с послами прервали переговоры и сослали их в Муром. Еще Таубе и Крузе, во время своей ливонской поездки, старались, но тщетно, склонить Ревель поддаться русскому государю. Чего не удалось достигнуть переговорами, того теперь решились добываться оружием. Тринадцать недель продолжалась осада Ревеля; мужество осажденных, подвоз морем снарядов и припасов из Швеции, заставили, наконец, Магнуса снять осаду (16 марта 1571 г.). Опасаясь царского гнева, Maгнус удалился на Эзель, но вскоре был успокоен Иваном. В страхе от того же гнева Таубе и Крузе изменили России: они пробовали было овладеть Дерптом, но, потерпев неудачу, бежали в Польшу и написали там известный памфлет, направленный против Ивана. Так неуспешна была первая попытка Магнуса: но опасения, порожденные ей, были столь велики, что, при посредстве императора и короля французского, заключен мир между Швецией и Данией, причем император принял на себя посредничество по делам лифляндским. Устремив внимание на Ливонию, московское правительство не могло, однако, упускать из виду ни южной своей границы, угрожаемой татарами, ни особенно новых своих завоеваний в бывших татарских юртах. С татарами, цель которых ограничивалась грабежом, хотя и трудно было ладить, в особенности ввиду даров короля польского (по словам одного из князей крымских русскому посланнику Нагому, "татарин любит того, кто ему больше даст"), — но все же можно было откупиться от хана. Завоевание татарских царств вызвало против нас другого могущественного врага: султан турецкий, преемник халифов, не мог не взволноваться нарушением целости мусульманского мира. Еще Солиман требовал от хана пособия в походе на Астрахань. Крымцы, боясь усиления турок в их соседстве, всеми средствами отклоняли эту мысль, но, наконец, в 1569 г., Селим настоял на замысле отца. Турецкое войско отправилось из Каффы, с целью прорыть канал из Дона в Волгу и потом или завладеть Астраханью, или поставить вблизи ее новый город. Хан тоже должен был участвовать в этом походе. Но канал не удался, подступить к городу не решились, узнав о готовности русских к обороне; строить новый город оказалось невозможным, вследствие возмущения войска. Так неудачно для турок кончилось первое их столкновение с Россией. В 1570 и 1571 гг. ездили в Константинополь русские послы; они должны были убедить султана в том, что в Россия мусульмане не стеснены. Но султан требовал Казани, Астрахани, даже подчинения царя. По его желанию хан вновь готовился к нашествию. Тревожно было лето1570 г.; войско стояло на Оке, сам царь два раза приезжал к нему. Весной1571 г. хан, предупрежденный русскими изменниками, сообщившими ему об ожесточения страны от войны, казней, голода и мора, переправился через Оку и отрезал царя, стоявшего у Серпухова, от главного войска. Царь ушел к Ростову, воеводы пошли к Москве. Хану удалось пограбить и зажечь посад, но брать Кремль он не решился. В начавшихся после этого переговорах Иван Грозный предлагал уступить Астрахань, но только требовал времени. Хан запрашивал и Казань, а потом стал просить денег. Иван отвечал гонцу: "Землю он нашу вывоевал, и земля наша от его войны стала пуста, и взять ни с кого ничего нельзя" — и послал хану двести рублей. В 1572 г. хан снова явился на Оке, но был у Лопасни отражен кн. Воротынским, после чего Иван Грозный на предложение отдать Астрахань отвечал прямым отказом. 7 июля 1572 г. умер последний из Ягеллонов, после того как совершилось соединение Литвы с Польшей (1569). Между кандидатами на польский престол выдвинулся и царь московский. Намеки о возможности этого выбора делались в Москве в 1569 г. По смерти короля сношения эти продолжались; сторонников у Москвы было много. С другой стороны, грозя войной, царь требовал, чтоб слали послов для заключения мира. В начале 1573 г. прибыл в Москву литовский гонец Воропай, с извещением о смерти короля и просьбою о сохранения мира. Царь обещал мир сохранить и предлагал Полоцк в обмен на Ливонию по Двину; на случай выбора его в короли царь сказал: "Не только поганство, но ни Рим, ни какое другое королевство не могло бы подняться на нас, если бы земля ваша стала заодно с нами". Литовцы, видя, что вожди поляков медлят посылать послов в Москву, отправили от себя писаря своего Гарабурду. В переговорах с ним царь высказал свое желание владеть в Польше и в Литве наследственно, даже требовал написать Киев к Москве; Ливонией не поступался. Поняв, что на этих условиях его не возьмут, он указывал кандидатом сына императора. В короли был избран Генрих Валуа, впоследствии король французский. Когда он ушел из Польши, возобновились переговоры о короне, но они не привели ни к чему, и выбран был Стефан-Баторий (1576 г.). Если внутренние неурядицы Польши и надежды царя на то, что или выбран будет король ему угодный, или вся земля ударит ему челом, отсрочивали вооруженное столкновение России с Речью Посполитой, то столкновение между Русью и Швецией было неизбежно. Царь, после неудачи Магнуса под Ревелем и после сожжения Москвы ханом, вызвал послов шведских из Мурома в Новгород и здесь, предъявив сначала требования, чтобы король признал его верховным своим государем, допустил внесение своего герба в русский герб и т. п., в конце концов отпустил послов с тем, чтобы король обязался прислать новых, поставить России вспомогательное войско, а главное — отказался бы от Ливонии. Требования эти не были приняты; началась с обеих сторон оскорбительная переписка. Король кинулся искать помощи и в Польше, и у императора, но, нигде ее не найдя, должен был бороться одними своими силами. В дек. 1572 г. сам царь двинулся в Эстляндию и осадил город Пайду (Вейссенштейн). Под этим городом убит печальной памяти Малюта Скуратов. 1 янв. 1573 г. город был взят. Поручив дальнейшее ведение войны касимовскому царю Саип-Булату и Магнусу, царь возвратился в Новгород. Русские взяли несколько мелких крепостей, но при Лоде Саип-Булат был разбит. Тогда царь, по совету своих воевод, решился начать переговоры. Принятию этого решения способствовала весть о восстании черемисов. Переговоры тянулись долго, и только в июле 1575 г. заключено, на реке Сестре, двухлетнее перемирие. Современники понимали, что цель перемирия для Ивана была — обеспечив себя со стороны Финляндии, сильнее действовать на Ливонию. Военные действия открылись здесь летом 1575 г. Взято было несколько городов, а в янв. 1577 г. русское войско, под начальством кн. Мстиславского и Шереметева, осадило Ревель. Осада была неудачна. Летом того же года сам царь двинулся в польскую Лифляндию. Польский наместник Ходкевич не решился сопротивляться и удалился; это было началом войны с Польшей, с новым королем которой сношения и прежде были не особенно дружественны. Послы Батория приезжали в Москву в конце1576 г., но в грамоте государь русский не был назван царем, сам же король называл себя лифляндским. В Москве требовали исправления всего этого, но не решались назвать Батория братом царя, ибо, как князь семиградский, он был подданным венгерским. Послы уехали, известив, что король пришлет новых. В течение полугода обещание не было исполнено. Во Пскове царь имел свидание с Магнусом, который в то время сносился уже с Кетлером и с Баторием. Вступив в Лифляндию, русские войска заняли несколько городов; сопротивлявшиеся подвергались или избиению, или продаже татарам. Некоторые города сдались Магнусу, который пробовал указанием на их принадлежность ему защитить их; но царь написал ему выговор. Вслед за тем Иван Грозный двинулся к Вендену, где находился Магнус; Венден сдался, после мужественного сопротивления, причем некоторые жители взорвали сами себя на воздух. Магнус выехал к государю и сдался ему. С жителями было поступлено сурово. Отсюда Иван двинулся к Вольмару и из этого города отправил знаменитое свое письмо к Курбскому, величаясь своими победами. Приехав в Дерпт, царь отпустил Магнуса. Набегом на Ревель кончился этот поход, а в конце года поляки, появившись в Лифляндии, взяли несколько городов. В начале 1578 г. прибыло польское посольство, с которым заключено было перемирие на три года. Перемирием, а также названием его не братом, а соседом, Стефан был недоволен. Иван Грозный в это время завязал сношения с императором Рудольфом, только что вступившим на престол, и с ханом крымским. В сентябре 1578 г. заключен был договор с Данией, которым Лифляндия и Курляндия признавались за Россией, но в Копенгагене он не был утвержден. Баторий, задержав московских послов, созвал сейм в Варшаве, на котором решено было начать войну с Москвой. Пока шли приготовления, послан в Москву Гарабурда, с предложением не вести войны, пока не кончены переговоры. Иван Грозный задержал этого посла, точно так же, как Баторий задерживал его послов. Не желая, однако, терять времени, в мае царь послал свои войска из Дерпта к Оберпаллену и Вендену. Оберпаллен они взяли, но Венден должны были оставить, по случаю возникших между ними местнических споров. Между тем литовцы сговорились с шведами, и когда воеводы снова двинулись к Вендену, их настигли соединенные враги и разбили их. Летом 1579 г. царь находился в Новгороде, где возвратившиеся от Батория послы известили его, что Баторий готов к походу, а вслед за тем приехал королевский гонец, с грамотой, написанной весьма резко и извещавшей о начале войны. По дороге из Новгорода во Псков царь узнал, что во главе шведского войска поставлен Делагарди; во Пскове он усердно готовился к походу на Ревель, но приготовления были прерваны вестью о вступлении Батория в Русскую землю. В совете королевском разделились голоса о том, куда направить поход. Литовцы считали нужным двинуться ко Пскову, но Баторий считал более полезным взять сначала Полоцк и тем открыть себе путь по Двине и отвратить опасность быть обойденным с тыла. В начале августа Баторий осадил Полоцк. Пришедшие на выручку моск. войска не могли пробраться к городу и должны были удалиться в Сокол. Баторий 3 авг. взял Полоцк; затем взят был Сокол, и король удалился в Вильну. Продолжались мелкие стычки и бесплодные пересылки; Баторий тянул только время, чтобы, собравшись с силами, сговорившись с сеймом и приготовив деньги, снова нанести более сильный удар московскому государству. В сейме была очень сильна оппозиция войне, но канцлер Замойский в искусной речи доказал и необходимость войны, и заслуги короля. В Москве тоже готовились, но здесь положение было трудное: не знали, куда направится Баторий, должны были оберегаться от шведов и от крымцев; последние, впрочем, не мешались в войну, потому что хан должен был участвовать в войне турок с персиянами, и могли вредить только, поджигая черемисов к восстанию. В августе 1580 г. Баторий выступил в поход: с дороги король известил царя о своем походе, заявляя притязание не только на Лифляндию и Полоцк, но на Новгород и Псков. Он взял Великие Луки, Озерище, Заволочье; только попытка поляков на Смоленск не удалась. Окончив поход, Баторий отправился на сейм в Варшаву и дорогой вступил в переписку с курфюрстами бранденбургским и саксонским и герц. прусским, от которых и получил денежную помощь. Шведы, между тем, опустошили Лифляндию и взяли несколько городов. Переписка между царем и королем продолжалась: чем более уступал царь, тем горделивее становился король и тем более усиливал свои требования. Наконец Иван, раздраженный тем, что ему не оставляется ни клочка Ливонии, написал свое знаменитое послание к Баторию, в котором называет себя царем "по Божьему изволению, а не по многомятежному человечества хотению" и сильно упрекает Батория за кровопролитие. Письмо застало Батория уже под Псковом, куда он выступил летом 1581 г., предварительно благополучно поладив с сеймом, хотя и выражено было желание, чтобы война кончилась этим походом. Швеция обещала ему помощь с моря. Окончившиеся весной 1581 г. переговоры с Ригой передали Лифляндию во власть польского короля. Во время похода на Псков Баторий отправил обширное послание к царю, в котором смеялся над тем, что он производит себя от Августа, осмеивал его титулы, не забыл и того, что мать его была дочерью литовского перебежчика, упрекал его в тиранстве, оправдывался в своих военных действиях. Взяв Остров, 25 августа войско королевское, в числе, как говорят, 100000 чел., появилось под Псковом. Город Псков был сильно укреплен, обильно снабжен военными запасами; войска в нем, по свидетельству польского историка, было до 7000 конницы и 50000 пехоты. Городом начальствовал кн. Иван П. Шуйский. С 26 августа по конец декабря твердо стояли защитники Пскова, отразили приступ 8 сентября и за каменными укреплениями еще строили земляные, как оказалось после сделанного пролома. У неприятеля был большой недостаток запасов военных, слышался ропот на продолжительность осады, на невыдачу денег, на суровость зимы. Несмотря на строгость мер, принятых против беспорядков в лагере, ссоры между осаждающими были часты. Посланы были немцы к Псково-Печерскому м-рю, но попытки взять его окончились неудачей. От Пскова войска Батория делали набеги на окрестные и даже довольно далекие места. Так, Христофор Радзивилл дошел до Верхней Волги и грозил Старице, где тогда был сам царь. Успешнее Батория действовали шведы: они взяли Гапсаль, Нарву, Вейссенштейн, Ям, Копорье и Корелу. Все враги Ивана Грозного находились между собою в сношениях: не только польский, но и шведский король переписывался с крымским ханом. Шведы предлагали полякам придти к ним на помощь под Псков, но Баторий, опасаясь, как предполагают, успеха шведов в Ливонии, отклонил предложение. Отчасти это опасение, а еще более обещание, данное сейму, кончить войну походом1581 г. и неудача псковская побудили Батория желать мира. Посредником явился папский посол иезуит Антоний Поссевин, прибывший вследствие предложения о посредничестве высказанного в Риме царским посланником Шавригиным. В Риме этим пpосольством были очень довольны; уже не раз делались из Рима попытки так или иначе подчинить себе далекую Московию. Поссевин известен был раньше тем, что, переодетый, проник в Швецию и склонил короля Иоанна к мысли возвратиться в католицизм; тогда же познакомился он с Баторием. Еще в Риме начал Поссевин изучать дела московские; ему были открыты все дипломатические документы. При отъезде из Рима Поссевину была дана любопытная инструкция, в которой указываются две ближайшие цели: установить торговые сношения Венеции с Русью и способствовать заключению мира между царем и королем, причем он должен был дать понять, какое сильное участие принимает в этом деле папа; предписывалось также указать на цель примирения — союз против турок и соединение церквей, без которого и самый союз не может быть прочен. Чтобы побудить царя к этому важному шагу, рекомендовалось указать на стыд повиноваться патриарху, зависящему от турок, на славу войти в союз с Европой и на награду на небе. Заехав в Венецию и к императору, для переговоров об общем союзе, Поссевин, в июне 1581 г., приехал в Вильну к королю Стефану. Король посмотрел сначала подозрительно на переговоры Поссевина с императором, которого считал своим врагом; но иезуит победил все затруднения. Переговоры начались в Полоцке, но шли туго; тогда Поссевин сам поехал к царю. Иван Грозный в переговорах показал себя хорошим дипломатом: о турках говорилось мало, вопрос религиозный был отложен; только венецианским купцам дозволено было иметь при себе священников. Пробыв в Москве недель шесть. Поссевин в сентябре вернулся к Баторию: Иван Грозный созвал боярскую думу, постановившую "Ливонские города, которые за государем, королю удержать, а Луки Великие и другие города, что он взял, пусть уступит государю, а помирившись с королем Стефаном, стать на шведского". Послами были назначены кн. Елецкий и печатник Алферьев. В декабре 1581 г. начались переговоры в дер. Киверова гора (около Порхова). Со стороны польской были Зборажский, Радзивилл и Гарабурда. До 6 января 1582 г. продолжались бурные переговоры, пока наконец не подписано было перемирие на десять лет, на условиях, уже предрешенных постановлением думы, причем Баторий вытребовал от Ивана Грозного обязательство не воевать Эстонию. Это обещание имело влияние на прекращение Шведской войны. Несмотря на неудачу шведов под Орешком, в августе1583 г. заключено было на р. Плюссе (близ Нарвы) перемирие на три года, на основании которого все занятое шведами осталось за ними. Кроме обещания, данного Баторию, причиной заключения перемирия было восстание черемис и, вероятно, сознание, что для успехов европейской войны необходимо преобразовать войско. Поссевин, по заключении перемирия, приехал в Москву. Здесь он требовал только подчинения папе и за это указывал в перспективе, на Византию; но все это мало действовало на царя; он отказывался говорить о делах духовных, потому что "долг мой заправлять мирскими делами, а не духовными". Несчастный исход войны не заставил Грозного отречься от мысли вознаградить свои потери: он продолжал искать союза с европейскими государями. С этой целью отправлен был в 1582 г. в Англию Федор Писемский. Ему поручено было хлопотать о заключении тесного союза с королевой на короля польского, а вместе с тем сватать за царя родственницу королевы, Марию Гастингс. Англичанам не хотелось ни того, ни другого, а хотелось добиться беспошлинной торговли. С щекотливым поручением достигнуть этой цели в июне 1583 г. поехал в Москву Иероним Боус (см. соотв. статью). Долго тянулись эти переговоры с разными перипетиями; царь то прогонял Боуса, то снова призывал его к себе. Переговоры еще не пришли к концу, когда Грозного царя не стадо. В январе 1583 г., огорченный всеми событиями внешними, пораженный горем о смерти им же убитого сына, Иван Грозный был обрадован появлением в Москве присланных Ермаком казаков, пришедших "бить ему челом новой землицей — Сибирью" (см. Ермак, Сибирь). Жизнь, слишком неправильная, рано подорвала здоровье Ивана; убийство сына много способствовало упадку духа. Еще в начале 1584 г. обнаружилась у него страшная болезнь — гниение внутри, опухоль снаружи. В марте разослана по монастырям грамота, в которой царь просил молиться о его грехах и об исцелении от болезни. Перед смертью он сделал распоряжение о правлении. Постригли его уже полумертвого (18 марта 1584 г.). У Ивана Грозного было семь жен: Анастасия Романовна († в 1560 г.), Мария Темрюковна († в 1569 г.), Марфа Васильевна Собакина († в 1571 г., вскоре после брака), Анна Алексеевна Колтовская (разрешение на этот брак дано было собором; пострижена в 1577 г., † в 1626 г.), Анна Васильчикова (похоронена в суздальской Покровской обители), Василиса Мелентьева (женище; с двумя последними Грозный не венчался, а брал благословение на сожительство) и Мария Феодоровна Нагая (брак был в 1580 г., † в 1608 г.). После Ивана Грозного осталось два сына: Феодор (от Анастасии), который после него наследовал, и Димитрий (от Марии Нагой). Современники и потомство различно относились к Грозному: Курбский видит в нем только тирана и приписывает все хорошее советникам; кн. Ив. Катырев-Ростовский выделяет его умственные качества ("муж чудного разумения"); летописцы новгородский и псковской относятся к нему несочувственно; большинство иностранцев видит в нем и тирана, и стремящегося к завоеваниям государя, что им было в особенности противно; противными им казались и русские, которых, как варваров, не следовало пускать в Европу. Из новых историков князь Щербатов не разобрался в характере Грозного и представил только перечень его противоречивых качеств; Карамзин, а потом и многие другие (Полевой, Погодин, Хомяков, К. Аксаков, Костомаров, Иловайский, Ясинский) пошли вслед за Курбским; иные из них даже отрицают умственное превосходство Грозного. Арцыбашев первый подверг критике сказания Курбского и иностранцев о жестокостях Ивана. Другие, не отрицая недостатков нравственного характера Ивана, видят его политический ум и многое хорошее в его государственной деятельности (С. М. Соловьев, Кавелин, Е. А. Белов, Г. В. Форстен). Медики (проф. Чистович и проф. Ковалевский) отыскивают в Грозном следы умственного расстройства. Сложный характер Грозного долго еще, быть может, будет привлекать к себе внимание исследователей, как трудно разрешимая психологическая загадка. По главным чертам своего характера он скорее был человек созерцательный, чем практический. Задавшись мыслью, он искал исполнителей и доверялся им до первого подозрения: легко веря, он легко и разуверялся и страшно мстил тем, в ком видел нарушение доверия (по замечанию И. Н. Жданова). Нервный и страстный от природы, он еще более был раздражен событиями своего детства. Воспитание не дало ему никакой сдержки. Руководительство такого узкого человека, как Сильвестр, могло его только раздражать. Ряд обманутых надежд вызвал в нем недоверие и к своему народу. Ю. Ф. Самарин справедливо заметил, что сознание недостатков века соединялось у Ивана Грозного с недовольством на самого себя. Отсюда его порывы раскаяния, сменявшиеся порывами раздражения. Тяжело было его душевное состояние в последние годы, при виде гибели всех его начинаний. Оставив по себе след в политической истории России, Иван Грозный оставил след и в истории ее литературы: он был начетчик и в духовных книгах, и в исторических сочинениях, ему доступных. В писаниях его слышится московский книжник XVI века. Он отличается от Курбского тем, что последний проникся западно-русской книжностью, тогда как Грозный оставался совсем московским человеком. По форме изложения он принадлежит своему веку, но сквозь эту форму пробивается его личный характер. В переписке с Курбским он ярко высказывает свою теорию царской власти, зависящей только от Бога и суд над которой принадлежит Богу. С сильной иронией обличает он злоупотребления боярские и покушения Сильвестра подчинить себе его совесть. Те же качества видим и в его послании в Кириллов-Белозерский монастырь ("Акты историч."), в котором, смиренно сознаваясь в своих грехах, он громит ослабление иноческого жития в кирилловских старцах и те послабления, которые они делают постриженным у них вельможам. Послание к Баторию (в "Метрике литовской") чрезвычайно сильно. Написанное в том же духе послание к шведскому королю (в "Летоп. Зап. Арх. Комиссии") тоже, вероятно, писано самим Грозным. Есть вероятность, что и некоторые другие дипломатические акты писаны самим Грозным: так, почти несомненно принадлежат ему ответы бояр Сигизмунду-Августу.

Источники. Летописи: Никоновская, Львовская, Александро-Невская (в "Русской Ист. Библиотеке"), Норманского (во "Временнике"), Псковская, Новгородская и некоторые другие; "Сказание кн. Курбского". Акты:"Собрание Госуд. Гр. и Догов.", "Акты Археографич. Экспедиции", "Акты исторические", "Акты Зап. России", "Литовская метрика", "Разрядные книги" (в "Библиотеке" и "Симбирском сборнике"). Иностранцы:главный сборник — Старчевского: "Hist. Ruth. Script.". Сборники ливонские: "Monum. Liv. Ant.", "Script. Rer. Liv."; Ширрен, "Quellen z. Geschichte d. Unterg. Livländisch. Selbstständigkeit"; Бинеман, "Briefe nnd Urkunden" (многие из лифляндцев переведены в "Сборнике материалов и статей по истории Балтийского края"); "Hist. Russ. Monum."; Эверс, "Beiträge zur Kenntmss Russlands". Из отдельно изданных лифляндцев важны: Ренер, "Liviändische Historien", и Кельх, "Livlandische Chronick", хотя это произведение позднейшее. Из англичан важны сборник Hackluyt, "Collect. of early voyages", Горсей и Флетчер; из поляков — Стрыйковский, Бельский, Гейденштейн (есть русский перевод, изданный арх. ком.), "Дневник похода Стефана Батория на Россию" (изд. арх. комис.). Любопытная статья о брошюрах той эпохи помещена В. Г. Васильевским в "Ж. M. H. Пр." (1889). Пособия:русские истории Щербатова, Карамзина, Полевого, Арцыбашева, Соловьева, Костомарова, Иловайского и Бестужева-Рюмина; Шиман, "Russland, Polen u. Livland" (в "Сборн. Онкена"). Историки: ливонские — Рихтер, Рутенберг, польские — Шуйский, Бобржинский. Важны еще некоторые отдельные сочинения: В. О. Ключевский, "Боярская дума"; Е. А. Белов, "Об историческом значении русского боярства"; его же, "Предварительные замечания к истории царя Ивана Васильевича Грозного"; Ясинский, "Сочинения кн. Курбского, как исторический материал"; И. Н. Жданов, "Материалы для истории Стоглава" ("Ж. М. Н. Пр.", 1876); П. И. Ковалевский, "Иоанн Грозный и его душевное состояние", а также сочинения по истории русской церкви, русского права и русской литературы.

К. Бестужев-Рюмин.

 

Земские учреждения Ивана Грозного — выражение, установившееся в русской исторической литературе для обозначения нового устройства областного управления, начавшего функционировать еще в малолетство Грозного и окончательно установившегося в царствование последнего. Трем последовательно сменявшим друг друга порядкам государственного устройства древней Руси — очередное княжеское владение (с сыновей Ярослава I), удельное княжеское владение (приблизительно с начала XIII в.) и, наконец, московское самодержавие — соответствуют три формы областного управления: суд вотчинный, суд кормленщиков, наместников и волостелей — и земские учреждения, выродившиеся в XVII в. в учреждения приказного характера. В первой половине XVI в., вслед за крупными государственными успехами вел. князей Иоанна и Василия, деда и отца Грозного, сильно чувствовались недостатки управления областями посредством кормленщиков, бояр и детей боярских, представлявших собою арендаторов государственных доходов в области. Они вовсе не имели побуждения соблюдать государственный или народный интерес, ставили на первый план свой личный частный интерес, правили на себя, а не на государя. Князья пытались обуздать произвол кормленщиков "уставными грамотами", но эта мера была паллиативом, и население продолжало терпеть настолько, что правительство вынуждено было наконец прибегнуть к какой-нибудь решительной мере, чтобы, с одной стороны, прекратить тяжкие поборы кормленщиков, а с другой — обезопасить областное население со стороны противообщественных элементов, "лихих людей".

Первой стадией в развитии земских учреждений является выдача губных грамот, которые клали губное дело на души населения, предоставляли ему ловить лихих людей (разбойников) и предавать их смертной казни, угрожая ему, в случае небрежности, взыском в пользу потерпевшего без суда вдвое и продажи в пользу правительства. У кормленщиков были, таким образом, отняты сперва разбойные, а потом и татиные дела. В силу губных грамот, выдававшихся по челобитью и без челобитья областного населения, явились в областях, наряду с кормленщиками, выборные губные старосты (выборные головы), губные сотские, десятские, пятидесятские, целовальники, дьячки. Так создано было принудительное земское самоуправление в губных делах: выборные от местных обществ должны были иметь надзор за непоявлением на известной территории лихих людей, причем полное отсутствие материального вознаграждения за это предполагало невозможность вымогать, а ответственность перед центральным правительством обеспечивала серьезное отношение к возложенному на души местного населения делу. Губной институт, земский по своему происхождению, мало-помалу приобрел приказный характер, настолько, что уложение царя Алексея Михайловича постоянно имеет в виду возможность совпадения должности губного старосты с чисто приказной должностью городового воеводы (см. соотв. статью). Губные грамоты см. в "Актах Археогр. Экспед." (т. I, №№ 187, 192, 194, 224, 330) и в "Дополнениях к актам историческим" (т. I, № 31).

Второй стадией в развитии земских учреждений XVI в. является попытка совсем упразднить наместников и волостелей, заменив их выборными общественными властями и поручив самим обществам не только уголовную полицию, но и все управление, вместе с судом. Это устранение кормленщиков на первых порах явилось весьма существенной для областного населения привилегией, за которую оно должно было уплачивать двойкой оклад податей. Как жалованная несудимая грамота была когда-то переходом от суда вотчинникова к суду кормленщикову, так и губная грамота была только промежуточным звеном между сужением компетенции кормленщиков и полным уничтожением последних. Около половины XVI в. начинают появляться земские (откупные) грамоты, которыми население откупалось от суда наместников и волостелей, с их помощниками-дьяками (земские грамоты см. в "Актах Арх. Экспед." т. I, №№ 234, 242, 250, 257; т. III, №№ 36, 126; в "Актах исторических", т. II, № 165). Переяславльская грамота1555 г., нарисовав мрачную картину враждебных отношений между кормленщиками и населением, ведущих к запустению сел, деревень и дворов, жалуется на то, что в государеву казну "дани и оброки сходятся не сполна" и "всяких податей сполна тянуть немочно". Кому принадлежала инициатива замены кормленщиков выборной земскою властью — на этот вопрос трудно отвечать прямо. Можно лишь установить тот факт, что население постоянно жаловалось на притеснения кормленщиков, а правительство постоянно чурусские истории Щербатова, Карамзина, Полевого, Арцыбашева, Соловьева, Костомарова, Иловайского и Бестужева-Рюмина; Шиман, вствовало непосредственные результаты этих притеснений, выражавшиеся в недоборе дани, оброка, пошлины. На этом основа; Эверс, нии позволительно думать, что правительство было инициатором в процессе смены кормленщиков выборною земской властью, заимствуя основу для новой организации областного управления из распорядка областной финансовой общины (ее хозяйственного самоуправления). Уставные земские грамоты не уничтожили кормлений без остатка; они местами уцелели и перешли даже в XVII в., так что одно время существовали рядом и находились друг к другу в различных отношениях три элемента областного управления — кормленщики, общины и приказные люди. Откупная грамота устраняла кормленщиков и вводила выборные земские власти (излюбленные старосты, излюбленные головы, земские старосты, выборные старосты, излюбленные судьи, выборные судьи, мирские выборные судейки), из городских (посадских) и уездных (крестьян) людей, с предоставлением им всех прерогатив кормленщиков, кроме взимания на себя кормов, пошлин и поборов. Вместе с тем установлялся новый прямой налог — оброк: "А за наместничи, и за волостелины, и за праветчиковы доходы, и за присуд, и за их пошлинных людей пошлины велели если посадских и волостных крестьян пооброчити деньгами". Областное управление сосредоточивалось, таким образом, в руках излюбленных и губных старост и их секретарей, земского и губного дьяков, с помощью низших выборных и лучших людей вообще, обязанных присутствовать, в качестве безмолвных (?) свидетелей, на суде выборных судей (памятники говорят еще о присутствии на суде губных старост дворского). Старосты излюбленные судят "по Судебнику и по Уставной грамоте", старосты губные — "по их губным уставным грамотам и по наказным спискам". Руководством для суда служила и самая земская грамота. Экземпляр Судебника, за приписью московского дьяка, раздавался выборным судьям в области. Выборная земская служба, как и губная, была принудительной и не вознаграждалась материально; некоторые грамоты обещают только, за отличное исполнение обязанностей, освобождение от податей. Изучая круг дел губных и земских старост, легко заметить, что это были дела не местные, земские, а чисто государственные. Сущность земского самоуправления состояла не столько в праве обществ ведать свои местные земские дела, сколько в обязанности исполнять известные приказные дела, выбирать из своей среды ответственных людей к государеву делу. Всего лучше можно усмотреть этот характер созданного в XVI в. земского самоуправления из участия, предоставленного обществам в финансовом управлении. Земские старосты, творившие в области гражданский суд, собирали прямой налог. Разные казенные статьи и частью косвенный налог отдавались на веру, для чего общества должны были выбирать верных голов и целовальников, которым правительство, после крестного целованья, доверяло получать сбор доходов с этих статей, обеспечивая исправность этих сборов ответственностью как личной сборщиков, так и целого общества. Таковы, напр., таможенные и кабацкие головы и целовальники. В XVII в. выборные старосты и головы всецело заняты исполнением правительственных поручений. Итак, земское самоуправление XVI в. явилось естественным результатом обнаружившейся, при новых государственных задачах и потребностях, недостаточности или негодности местных правительственных учреждений удельного порядка княжеского владения; оно знаменует собой окончательное превращение московского удельного княжества в Московское государство, правительство которого призвало себе на помощь земство, действовавшее под давлением круговой поруки. Другими словами, земское самоуправление XVI в. вышло из интересов государственного фиска и отличалось принудительным характером; оно создалось не ради интересов областного населения и скоро превратилось из привилегии в повинность, нередко очень тяжелую для области. Созданное для удовлетворения неотложных государственных потребностей, земство XVI в. не имело в себе задатков дальнейшего развития. Весь уезд распался на несколько отдельных земских миров, городских и сельских, во главе которых стояли выборные земские старосты с целовальниками; каждый такой мир представлял вполне самостоятельную единицу, имевшую непосредственное отношение к какому-нибудь центральному приказу. Легко представить себе всю раздробленность местного управления и ее неудобства, при постоянно возраставших задачах Московского государства. Правительство новой, после Смутного времени, династии усиленно стягивает центральное и областное управление. Так, на место раздробленных земских миров являются объединенные воеводскою властью уезды: центральное правительство в воеводе получило своего представителя, который ведал уезд не на себя, а на государя. Земство сохранилось, но потеряло свою самостоятельность и сделалось простым орудием в руках государства, подчиненным воеводе. Земское управление теперь было ограничено хозяйственными делами; земские старосты потеряли судебную власть, которая перешла к воеводам. Так, в силу исторически сложившихся условий, область надолго была отдана в жертву самой узкой бюрократической опеке, продолжавшей господствовать даже тогда, когда она потеряла всякий смысл.

Литературу вопроса см. в "Обзоре истории русского права", Владимирского-Буданова, и в "Науке истории русского права", Загоскина. Всего важнее соч. Б. Н. Чичерина: "Областные учреждения России в XVII в." и Ф. M. Дмитриева: "История судебных инстанций".

В. Сторожев.

 

"Энциклопедия Брокгауз-Ефрон

 


 

Характеристика царя Ивана Грозного

 

Детство.

Царь Иван родился в 1530 г. От природы он получил ум бойкий и гибкий, вдумчивый и немного насмешливый, настоящий великорусский, московский ум. Но обстоятельства, среди которых протекло детство Ивана, рано испортили этот ум, дали ему неестественное, болезненное развитие. Иван рано осиротел - на четвертом году лишился отца, а на восьмом потерял и мать. Он с детства видел себя среди чужих людей. В душе его рано и глубоко врезалось и всю жизнь сохранялось чувство сиротства, брошенности, одиночества, о чем он твердил при всяком случае: "Родственники мои не заботились обо мне". Отсюда его робость, ставшая основной чертой его характера. Как все люди, выросшие среди чужих, без отцовского призора и материнского привета, Иван рано усвоил себе привычку ходить оглядываясь и прислушиваясь. Это развило в нем подозрительность, которая с летами превратилась в глубокое недоверие к людям. В детстве ему часто приходилось испытывать равнодушие или пренебрежение со стороны окружающих. Он сам вспоминал после в письме к князю Курбскому, как его с младшим братом Юрием в детстве стесняли во всем, держали как убогих людей, плохо кормили и одевали, ни в чем воли не давали, все заставляли делать насильно и не по возрасту. В торжественные, церемониальные случаи - при выходе или приеме послов - его окружали царственной пышностью, становились вокруг него с раболепным смирением, а в будни те же люди не церемонились с ним, порой баловали, порой дразнили. Играют они, бывало, с братом Юрием в спальне покойного отца, а первенствующий боярин князь И. В. Шуйский развалится перед ними на лавке, обопрется локтем о постель покойного государя, их отца, и ногу на нее положит, не обращая на детей никакого внимания, ни отеческого, ни даже властительного. Горечь, с какою Иван вспоминал об этом 25 лет спустя, дает почувствовать, как часто и сильно его сердили в детстве. Его ласкали как государя и оскорбляли как ребенка. Но в обстановке, в какой шло его детство, он не всегда мог тотчас и прямо обнаружить чувство досады или злости, сорвать сердце. Эта необходимость сдерживаться, дуться в рукав, глотать слезы питала в нем раздражительность и затаенное, молчаливое озлобление против людей, злость со стиснутыми зубами. К тому же он был испуган в детстве. В 1542 г., когда правила партия князей Бельских, сторонники князя И. Шуйского ночью врасплох напали на стоявшего за их противников митрополита Иоасафа. Владыка скрылся во дворце великого князя. Мятежники разбили окна у митрополита, бросились за ним во дворец и на рассвете вломились с шумом в спальню маленького государя, разбудили и напугали его.

 

Влияние боярского правления.

Безобразные сцены боярского своеволия и насилий, среди которых рос Иван, были первыми политическими его впечатлениями. Они превратили его робость в нервную пугливость, из которой с летами развилась наклонность преувеличивать опасность, образовалось то, что называется страхом с великими глазами. Вечно тревожный и подозрительный, Иван рано привык думать, что окружен только врагами, и воспитал в себе печальную наклонность высматривать, как плетется вокруг него бесконечная сеть козней, которою, чудилось ему, стараются опутать его со всех сторон. Это заставляло его постоянно держаться настороже; мысль, что вот-вот из-за угла на него бросится недруг, стала привычным, ежеминутным его ожиданием. Всего сильнее работал в нем инстинкт самосохранения. Все усилия его бойкого ума были обращены на разработку этого грубого чувства.

 

Ранняя развитость и возбуждаемость.

Как все люди, слишком рано начавшие борьбу за существование, Иван быстро рос и преждевременно вырос. В 17 - 20 лет, при выходе из детства, он уже поражал окружающих непомерным количеством пережитых впечатлений и передуманных мыслей, до которых его предки не додумывались и в зрелом возрасте. В 1546 г., когда ему было 16 лет, среди ребяческих игр он, по рассказу летописи, вдруг заговорил с боярами о женитьбе, да говорил так обдуманно, с такими предусмотрительными политическими соображениями, что бояре расплакались от умиления, что царь так молод, а уж так много подумал, ни с кем не посоветовавшись, от всех утаившись. Эта ранняя привычка к тревожному уединенному размышлению про себя, втихомолку, надорвала мысль Ивана, развила в нем болезненную впечатлительность и возбуждаемость. Иван рано потерял равновесие своих духовных сил, уменье направлять их, когда нужно, разделять их работу или сдерживать одну противодействием другой, рано привык вводить в деятельность ума участие чувства. О чем бы он ни размышлял, он подгонял, подзадоривал свою мысль страстью. С помощью такого самовнушения он был способен разгорячить свою голову до отважных и высоких помыслов, раскалить свою речь до блестящего красноречия, и тогда с его языка или из-под его пера, как от горячего железа под молотком кузнеца, сыпались искры острот, колкие насмешки, меткие словца, неожиданные обороты.

Иван - один из лучших московских ораторов и писателей XVI в., потому что был самый раздраженный москвич того времени. В сочинениях, написанных под диктовку страсти и раздражения, он больше заражает, чем убеждает, поражает жаром речи, гибкостью ума, изворотливостью диалектики, блеском мысли, но это фосфорический блеск, лишенный теплоты, это не вдохновение, а горячка головы, нервическая прыть, следствие искусственного возбуждения. Читая письма царя к князю Курбскому, поражаешься быстрой сменой в авторе самых разнообразных чувств: порывы великодушия и раскаяния, проблески глубокой задушевности чередуются с грубой шуткой, жестким озлоблением, холодным презрением к людям. Минуты усиленной работы ума и чувства сменялись полным упадком утомленных душевных сил, и тогда от всего его остроумия не оставалось и простого здравого смысла. В эти минуты умственного изнеможения и нравственной опущенности он способен был на затеи, лишенные всякой сообразительности. Быстро перегорая, такие люди со временем, когда в них слабеет возбуждаемость, прибегают обыкновенно к искусственному средству, к вину, и Иван в годы опричнины, кажется, не чуждался этого средства.

Такой нравственной неровностью, чередованием высоких подъемов духа с самыми постыдными падениями, объясняется и государственная деятельность Ивана. Царь совершил или задумывал много хорошего, умного, даже великого, и рядом с этим наделал еще больше поступков, которые сделали его предметом ужаса и отвращения для современников и последующих поколений. Разгром Новгорода по одному подозрению в измене, московские казни, убийство сына и митрополита Филиппа, безобразия с опричниками в Москве и в Александровской слободе - читая обо всем этом, подумаешь, что это был зверь от природы.

 

Нравственная неуравновешенность.

Но он не был таким. По природе или воспитанию он был лишен устойчивого нравственного равновесия и при малейшем житейском затруднении охотнее склонялся в дурную сторону. От него ежеминутно можно было ожидать грубой выходки: он не умел сладить с малейшим неприятным случаем. В 1577 г. на улице в завоеванном ливонском городе Кокенгаузене он благодушно беседовал с пастором о любимых своих богословских предметах, но едва не приказал его казнить, когда тот неосторожно сравнил Лютера с апостолом Павлом, ударил пастора хлыстом по голове и ускакал со словами: "Поди ты к черту со своим Лютером". В другое время он велел изрубить присланного ему из Персии слона, не хотевшего стать перед ним на колена.

Ему недоставало внутреннего, природного благородства; он был восприимчивее к дурным, чем к добрым, впечатлениям; он принадлежал к числу тех недобрых людей, которые скорее и охотнее замечают в других слабости и недостатки, чем дарования или добрые качества. В каждом встречном он прежде всего видел врага. Всего труднее было приобрести его доверие. Для этого таким людям надобно ежеминутно давать чувствовать, что их любят и уважают, всецело им преданы, и, кому удавалось уверить в этом царя Ивана, тот пользовался его доверием до излишества. Тогда в нем вскрывалось свойство, облегчающее таким людям тягость постоянно напряженного злого настроения, - это привязчивость. Первую жену свою он любил какой-то особенно чувствительной, недомостроевской любовью. Так же безотчетно он привязывался к Сильвестру и Адашеву, а потом и к Малюте Скуратову. Это соединение привязчивости и недоверчивости выразительно сказалось в духовной. Ивана, где он дает детям наставление, "как людей любить и жаловать и как их беречься". Эта двойственность характера и лишала его устойчивости. Житейские отношения больше тревожили и злили его, чем заставляли размышлять.

Но в минуты нравственного успокоения, когда он освобождался от внешних раздражающих впечатлений и оставался наедине с самим собой, со своими задушевными думами, им овладевала грусть, к какой способны только люди, испытавшие много нравственных утрат и житейских разочарований. Кажется, ничего не могло быть формальнее и бездушнее духовной грамоты древнего московского великого князя с ее мелочным распорядком движимого и недвижимого имущества между наследниками. Царь Иван и в этом стереотипном акте выдержал свой лирический характер. Эту духовную он начинает возвышенными богословскими размышлениями и продолжает такими задушевными словами: "Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы исцелил меня, ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого, утешающих я не нашел, заплатили мне злом за добро, ненавистью за любовь". Бедный страдалец, царственный мученик - подумаешь, читая эти жалобно-скорбные строки, а этот страдалец года за два до того, ничего не расследовав, по одному подозрению, так, зря, бесчеловечно и безбожно разгромил большой древний город с целою областью, как никогда не громили никакого русского города татары. В самые злые минуты он умел подниматься до этой искусственной задушевности, до крокодилова плача. В разгар казней входит он в московский Успенский собор. Митрополит Филипп встречает его, готовый по долгу сана печаловаться, ходатайствовать за несчастных, обреченных на казнь. "Только молчи, - говорил царь, едва сдерживаясь от гнева, - одно тебе говорю - молчи, отец святой, молчи и благослови нас". "Наше молчание, - отвечал Филипп, - грех на душу твою налагает и смерть наносит". "Ближние мои, - скорбно возразил царь, - встали на меня, ищут мне зла; какое тебе дело до наших царских предначертаний!"

Описанные свойства царя Ивана сами по себе могли бы послужить только любопытным материалом для психолога, скорее для психиатра, скажут иные: ведь так легко нравственную распущенность, особенно на историческом расстоянии, признать за душевную болезнь и под этим предлогом освободить память мнимобольных от исторической ответственности. К сожалению, одно обстоятельство сообщило описанным свойствам значение, гораздо более важное, чем какое обыкновенно имеют психологические курьезы, появляющиеся в людской жизни, особенно такой обильной всякими душевными курьезами, как русская: Иван был царь. Черты его личного характера дали особое направление его политическому образу мыслей, а его политический образ мыслей оказал сильное, притом вредное, влияние на его политический образ действий, испортил его.

 

Ранняя мысль о власти.

Иван рано и много, раньше и больше, чем бы следовало, стал думать своей тревожной мыслью о том, что он государь московский и всея Руси. Скандалы боярского правления постоянно поддерживали в нем эту думу, сообщали ей тревожный, острый характер. Его сердили и обижали, выталкивали из дворца и грозили убить людей, к которым он привязывался, пренебрегая его детскими мольбами и слезами, у него на глазах выказывали непочтение к памяти его отца, может быть, дурно отзывались о покойном в присутствии сына. Но этого сына все признавали законным государем; ни от кого не слыхал он и намека на то, что его царственное право может подвергнуться сомнению, спору. Каждый из окружающих, обращаясь к Ивану, называл его великим государем; каждый случай, его тревоживший или раздражавший, заставлял его вспоминать о том же и с любовью обращаться к мысли о своем царственном достоинстве как к политическому средству самообороны. Ивана учили грамоте, вероятно, так же, как учили его предков, как вообще учили грамоте в Древней Руси, заставляя твердить часослов и псалтырь с бесконечным повторением задов, прежде пройденного. Изречения из этих книг затверживались механически, на всю жизнь врезывались в память.

Кажется, детская мысль Ивана рано начала проникать в это механическое зубрение часослова и псалтыря. Здесь он встречал строки о царе и царстве, о помазаннике божием, о нечестивых советниках, о блаженном муже, который не ходит на их совет, и т. п. С тех пор как стал Иван понимать свое сиротское положение и думать об отношениях своих к окружающим, эти строки должны были живо затрагивать его внимание. Он понимал эти библейские афоризмы по-своему, прилагая их к себе, к своему положению. Они давали ему прямые и желанные ответы на вопросы, какие возбуждались в его голове житейскими столкновениями, подсказывали нравственное оправдание тому чувству злости, какое вызывали в нем эти столкновения. Легко понять, какие быстрые успехи в изучении святого писания должен был сделать Иван, применяя к своей экзегетике такой нервный, субъективный метод, изучая и толкуя слово божие под диктовку раздраженного, капризного чувства. С тех пор книги должны были стать любимым предметом его занятий. От псалтыря он перешел к другим частям писания, перечитал много, что мог достать из тогдашнего книжного запаса, вращавшегося в русском читающем обществе. Это был начитаннейший москвич XVI в. Недаром современники называли его "словесной мудрости ритором".

О богословских предметах он любил беседовать, особенно за обеденным столом, и имел, по словам летописи, особливую остроту и память от божественного писания. Раз в 1570 г. он устроил в своих палатах торжественную беседу о вере с пастором польского посольства чехом-евангеликом Рокитой в присутствии посольства, бояр и духовенства. В пространной речи он изложил протестантскому богослову обличительные пункты против его учения и приказал ему защищаться "вольно и смело", без всяких опасений, внимательно и терпеливо выслушал защитительную речь пастора и после написал на нее пространное опровержение, до нас дошедшее. Этот ответ царя местами отличается живостью и образностью. Мысль не всегда идет прямым логическим путем, натолкнувшись на трудный предмет, туманится или сбивается в сторону, но порой обнаруживает большую диалектическую гибкость. Тексты писания не всегда приводятся кстати, но очевидна обширная начитанность автора не только в писании и отеческих творениях, но и в переводных греческих хронографах, тогдашних русских учебниках всеобщей истории. Главное, что читал он особенно внимательно, было духовного содержания; везде находил он и отмечал одни и те же мысли и образы, которые отвечали его настроению, вторили его собственным думам. Он читал и перечитывал любимые места, и они неизгладимо врезывались в его память.

Не менее иных нынешних записных ученых Иван любил пестрить свои сочинения цитатами кстати и некстати. В первом письме к князю Курбскому он на каждом шагу вставляет отдельные строки из писания, иногда выписывает подряд целые главы из ветхозаветных пророков или апостольских посланий и очень часто без всякой нужды искажает библейский текст. Это происходило не от небрежности в списывании, а от того, что Иван, очевидно, выписывал цитаты наизусть.

 

Идея власти.

Так рано зародилось в голове Ивана политическое размышление - занятие, которого не знали его московские предки ни среди детских игр, ни в деловых заботах зрелого возраста. Кажется, это занятие шло втихомолку, тайком от окружающих, которые долго не догадывались, в какую сторону направлена встревоженная мысль молодого государя, и, вероятно, не одобрили бы его усидчивого внимания к книгам, если бы догадались. Вот почему они так удивились, когда в 1546 г. шестнадцатилетний Иван вдруг заговорил с ними о том, что он задумал жениться, но что прежде женитьбы он хочет поискать прародительских обычаев, как прародители его, цари и великие князья и сродник его Владимир Всеволодович Мономах на царство, на великое княжение садились. Пораженные неожиданностью дум государя, бояре, прибавляет летописец, удивились, что государь так молод, а уж прародительских обычаев поискал.

Первым помыслом Ивана при выходе из правительственной опеки бояр было принять титул царя и венчаться на царство торжественным церковным обрядом. Политические думы царя вырабатывались тайком от окружающих, как тайком складывался его сложный характер. Впрочем, по его сочинениям можно с некоторой точностью восстановить ход его политического самовоспитания. Его письма к князю Курбскому - наполовину политические трактаты о царской власти и наполовину полемические памфлеты против боярства и его притязаний.

Попробуйте бегло перелистать его первое длинное-предлинное послание - оно поразит вас видимой пестротой и беспорядочностью своего содержания, разнообразием книжного материала, кропотливо собранного автором и щедрой рукой рассыпанного по этим нескончаемым страницам. Чего тут нет, каких имен, текстов и примеров! Длинные и короткие выписки из святого писания и отцов церкви, строки и целые главы из ветхозаветных пророков - Моисея, Давида, Исаии, из новозаветных церковных учителей - Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста, образы из классической мифологии и эпоса - Зевс, Аполлон, Антенор, Эней - рядом с библейскими именами Иисуса Навина, Гедеона, Авимелеха, Иевффая, бессвязные эпизоды из еврейской, римской, византийской истории и даже из истории западноевропейских народов со средневековыми именами Зинзириха вандальского, готов, савроматов, французов, вычитанными из хронографов, и, наконец, порой невзначай брошенная черта из русской летописи - и все это, перепутанное, переполненное анахронизмами, с калейдоскопической пестротой, без видимой логической последовательности всплывает и исчезает перед читателем, повинуясь прихотливым поворотам мысли и воображения автора, и вся эта, простите за выражение, ученая каша сдобрена богословскими или политическими афоризмами, настойчиво подкладываемыми, и порой посолена тонкой иронией или жестким, иногда метким сарказмом. Какая хаотическая память, набитая набором всякой всячины, подумаешь, перелистав это послание. Недаром князь Курбский назвал письмо Ивана бабьей болтовней, где тексты писания переплетены с речами о женских телогреях и о постелях: Но вникните пристальнее в этот пенистый поток текстов, размышлений, воспоминаний, лирических отступлений, и вы без труда уловите основную мысль, которая красной нитью проходит по всем этим, видимо, столь нестройным страницам.

С детства затверженные автором любимые библейские тексты и исторические примеры все отвечают на одну тему - все говорят о царской власти, о ее божественном происхождении, о государственном порядке, об отношениях к советникам и подданным, о гибельных следствиях разновластия и безначалия. Несть власти, аще не от Бога. Всяка душа властем предержащим да повинуется. Горе граду, им же градом мнози обладают и т. п. Упорно вчитываясь в любимые тексты и бесконечно о них размышляя, Иван постепенно и незаметно создал себе из них идеальный мир, в который уходил, как Моисей на свою гору, отдыхать от житейских страхов и огорчений. Он с любовью созерцал эти величественные образы ветхозаветных избранников и помазанников Божиих - Моисея, Саула, Давида, Соломона. Но в этих образах он, как в зеркале, старался разглядеть самого себя, свою собственную царственную фигуру, уловить в них отражение своего блеска или перенести на себя самого отблеск их света и величия. Понятно, что он залюбовался собой, что его собственная особа в подобном отражении представилась ему озаренною блеском и величием, какого и не чуяли на себе его предки, простые московские князья-хозяева.

Иван IV был первый из московских государей, который узрел и живо почувствовал в себе царя в настоящем библейском смысле, помазанника Божия. Это было для него политическим откровением, и с той поры его царственное я сделалось для него предметом набожного поклонения. Он сам для себя стал святыней и в помыслах своих создал целое богословие политического самообожания в виде ученой теории своей царской власти. Тоном вдохновенного свыше и вместе с обычной тонкой иронией писал он во время переговоров о мире врагу своему Стефану Баторию, коля ему глаза его избирательной властью: "Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению".

 

Недостаток практической ее разработки.

Однако из всех этих усилий ума и воображения царь вынес только простую, голую идею царской власти без практических выводов, каких требует всякая идея. Теория осталась не разработанной в государственный порядок, в политическую программу. Увлеченный враждой и воображаемыми страхами, он упустил из виду практические задачи и потребности государственной жизни и не умел приладить своей отвлеченной теории к местной исторический действительности. Без этой практической разработки его возвышенная теория верховной власти превратилась в каприз личного самовластия, исказилась в орудие личной злости, безотчетного произвола. Потому стоявшие на очереди практические вопросы государственного порядка остались неразрешенными.

В молодости, как мы видели, начав править государством, царь с избранными своими советниками повел смелую внешнюю и внутреннюю политику, целью которой было, с одной стороны, добиться берега Балтийского моря и войти в непосредственные торговые и культурные сношения с Западной Европой, а с другой - привести в порядок законодательство и устроить областное управление, создать местные земские миры и призвать их к участию не только в местных судебно-административных делах, но и в деятельности центральной власти. Земский собор, впервые созванный в 1550 г., развиваясь и входя обычным органом в состав управления, должен был укрепить в умах идею земского царя взамен удельного вотчинника. Но царь не ужился со своими советниками. При подозрительном и болезненно возбужденном чувстве власти он считал добрый прямой совет посягательством на свои верховные права, несогласие со своими планами - знаком крамолы, заговора и измены. Удалив от себя добрых советников, он отдался одностороннему направлению своей мнительной политической мысли, везде подозревавшей козни и крамолы, и неосторожно возбудил старый вопрос об отношении государя к боярству - вопрос, которого он не в состоянии был разрешить и которого потому не следовало возбуждать.

Дело заключалось в исторически сложившемся противоречии, в несогласии правительственного положения и политического настроения боярства с характером власти и политическим самосознанием московского государя. Этот вопрос был неразрешим для московских людей XVI в. Потому надобно было до поры до времени заминать его, сглаживая вызвавшее его противоречие средствами благоразумной политики, а Иван хотел разом разрубить вопрос, обострив самое противоречие, своей односторонней политической теорией поставив его ребром, как ставят тезисы на ученых диспутах, принципиально, но непрактично. Усвоив себе чрезвычайно исключительную и нетерпеливую, чисто отвлеченную идею верховной власти, он решил, что не может править государством, как правили его отец и дед, при содействии бояр, но, как иначе он должен править, этого он и сам не мог уяснить себе.

Превратив политический вопрос о порядке в ожесточенную вражду с лицами, в бесцельную и неразборчивую резню, он своей опричниной внес в общество страшную смуту, а сыноубийством подготовил гибель своей династии. Между тем успешно начатые внешние предприятия и внутренние реформы расстроились, были брошены недоконченными по вине неосторожно обостренной внутренней вражды.

Отсюда понятно, почему этот царь двоился в представлении современников, переживших его царствование. Так, один из них, описав славные деяния царя до смерти царицы Анастасии, продолжает: "А потом словно страшная буря, налетевшая со стороны, смутила покой его доброго сердца, и я не знаю, как перевернула его многомудренный ум в нрав свирепый, и стал он мятежником в собственном государстве" Другой современник, характеризуя грозного царя, пишет, что это был "муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив, зело ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен, на рабы, от бога данные ему, жестосерд, на пролитие крови дерзостен и неумолим, множество народа от мала и до велика при царстве своем погубил, многие города свои попленил и много иного содеял над рабами своими; но этот же царь Иван и много доброго совершил, воинство свое весьма любил и на нужды его из казны своей неоскудно подавал".

 

Значение царя Ивана.

Таким образом, положительное значение царя Ивана в истории нашего государства далеко не так велико, как можно было бы думать, судя по его замыслам и начинаниям, по шуму, какой производила его деятельность. Грозный царь больше задумывал, чем сделал, сильнее подействовал на воображение и нервы своих современников, чем на современный ему государственный порядок. Жизнь Московского государства и без Ивана устроилась бы так же, как она строилась до него и после него, но без него это устроение пошло бы легче и ровнее, чем оно шло при нем и после него: важнейшие политические вопросы были бы разрешены без тех потрясений, какие были им подготовлены. Важнее отрицательное значение этого царствования. Царь Иван был замечательный писатель, пожалуй даже бойкий политический мыслитель, но он не был государственный делец. Одностороннее, себялюбивое и мнительное направление его политической мысли при его нервной возбужденности лишило его практического такта, политического глазомера, чутья действительности, и, успешно предприняв завершение государственного порядка, заложенного его предками, он незаметно для себя самого кончил тем, что поколебал самые основания этого порядка. Карамзин преувеличил очень немного, поставив царствование Ивана - одно из прекраснейших по началу - по конечным его результатам наряду с монгольским игом и бедствиями удельного времени. Вражде и произволу царь жертвовал и собой, и своей династией, и государственным благом. Его можно сравнить с тем ветхозаветным слепым богатырем, который, чтобы погубить своих врагов, на самого себя повалил здание, на крыше коего эти враги сидели.

 

В. О. Ключевский. Русская история. Полный курс лекций. Лекция 30 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Переводы лучше делать через карту, а не Яндекс-деньгами.