IV. БОРЬБА ЗА МАЛОРОССИЮ

 

(окончание)

 

Неудовольствие Хмельницкого на замирение с поляками и его последние переговоры. – Его историческое значение.

 

Богдан Хмельницкий

Богдан Хмельницкий

В то время, как молодой московский царь увлекался обманчивым призраком ненужной ему польской короны и несвоевременной войной со шведами, отношения с малороссийским казачеством и его гетманом начали заметно портиться и усложняться. После радужных надежд, возбужденных подданством Украины под высокую царскую руку, при более близком взаимном знакомстве с обеих сторон началось постепенное разочарование, возникли разные столкновения и недоразумения. Казацкая старшина, по воспитанию и привычкам примыкавшая к западно-русской шляхте и вместе с ней проникнутая влиянием польской культуры, находила москвитян и даже их высший или боярский и дворянский слой слишком грубым и невежественным; а московские люди с своей стороны скоро стали замечать непостоянство, шатость украинского населения и своекорыстные побуждения казацкой старшины. Неудовольствия возникали по преимуществу на почве материальных, имущественных столкновений. Как из Украины казаки и посполитые люди от притеснений властей и землевладельцев уходили толпами в московские пределы и населяли там целые слободы, так, наоборот, из ближних московских уездов многие крестьяне и холопы (хотя сравнительно с украинцами все-таки в гораздо меньшем числе), избегая крепостного состояния, убегали на Украину и селились там, а некоторые приписывались к казацкому сословию. Помещики конечно подают царю умильные челобитные, жалуясь на свои от того разорения и невозможность исправно отбывать царскую службу; а царь приказывает беглых разыскивать по черкасским городам и селам и возвращать помещикам; но местные власти их нередко скрывали или просто не выдавали; отсюда пошли жалобы и неудовольствия. Но что наиболее возбуждало неприязнь, это взаимные драки и грабежи военных людей той и другой стороны. Особенно часты были они в Белоруссии, которую наряду с московскими войсками занимали и казацкие отряды; и те, и другие не только грабили и разоряли местных обывателей или шляхтичей-землевладельцев и их крестьян, но и грабили друг друга. После ее завоевания Алексеем Михайловичем здесь стали даже формироваться и селиться новые казацкие полки.

Видим нередкие жалобы и казаков, и местных жителей на московских ратных людей, которые, будучи посланы воеводами в уезды для собирания съестных припасов (стацей), предавались грабежу скота, платья, хлеба и всякого имущества у обывателей. Но и казаки в свою очередь проявляли еще более хищные инстинкты: они иногда целыми шайками рыскали по уездам для грабежа местных жителей и даже москвитян там, где встречали их в меньшем числе. Многие белорусские крестьяне записывались в казаки и потом грабили своих же земляков. Особенно свирепствовали казаки Чаусского полку Ивана Нечая, который сменил в Белоруссии наказного гетмана Золотаренка и стал именовать себя полковником Белорусским. По жалобе московских воевод, царь велел произвести строгое расследование, и гетман Хмельницкий послал для того в Белоруссию киевского полковника Антона Ждановича. Последний нашел жалобы отчасти справедливыми и некоторых казаков присудил или к повешению, или к наказанию киями, но самого Нечая оправдал на том основании, будто бы грабежи, поджоги и убийства делались казаками без его ведома и вопреки его запрещениям (1656 г.). Затем из Москвы отправлен был в Белоруссию стольник Леонтьев для разбора жалобы казацких сотен на грабежи, убийства и насилия, которые они терпели от воевод Могилевского и Мстиславского (князей И. Б. Репнина и Дашкова). Но розыск этот, по-видимому, не привел ни к каким существенным последствиям или мерам, так что московско-украинские отношения не улучшались и готовы были обостриться еще более.

Важнее всего было то обстоятельство, что сам казацкий батько, старый гетман, показывал явное неудовольствие против перемены в московско-польских отношениях и стал вести собственную политику.

С огорчением узнал он о начале войны москвитян со шведами, о прекращении первыми военных действий против поляков и о Виленском съезде уполномоченных. Он отправил было также своих комиссаров для участия в этом съезде; но они не были к тому допущены, и, воротясь к гетману, припадая к его ногам, со слезами на глазах рассказывали ему о своей неудаче; передавали ему и речи ляхов, которые под видом тайны сообщили им, будто московские комиссары уговорились с польскими возобновить Поляновский договор и следовательно вновь отдать полякам Малую Русь. Хмельницкий сильно вспылил и стал говорить, что он отступит от христианского царя и поддастся басурманскому. Созванные им на совет полковники едва могли его успокоить, выражая свое недоверие к речам коварных ляхов. Алексей Михайлович уведомил гетмана о перемирии с поляками и постановлениях Виленской комиссии. На это уведомление гетман в декабре 1656 года отправил ответ почтительный, но исполненный сомнений. Он ссылался на известные неправды ляхов, предсказывал, что они договора своего относительно выбора в короли не исполнят, и конечно, как всегда, будут отлагать это дело от одного сейма до другого. В доказательство их коварства сообщал, что они во время самих виленских переговоров послали к цесарю с предложением короны его родному брату, а прежде того предлагали ту же корону Ракочию. Хмельницкий лучше знал польские политические приемы и обстоятельства и был прав в своих опасениях и предсказаниях. Напрасно Алексей Михайлович пытался ввести его в свои виды и помирить с поляками; ошибка была сделана непоправимая: Виленским договором и перемирием московское правительство поляков к себе не привлекло, а казаков в значительной мере оттолкнуло и охладило.

В Москве стали получаться из Украины известия о том, что гетман, вопреки статьям о подданстве, принимает послов от соседних владетелей, заключает с ними трактаты и вообще ведет самостоятельную политику, хотя по наружности остается как бы верен царю и пишет ему почтительнейшие грамоты. Меж тем Хмельницкий продолжал дружить со шведским королем и заключал оборонительные союзы с Ракочием Седмиградским, господарями Молдавским и Валахским, а также вел переговоры с ханом Крымским. С Карлом X и Ракочием он даже переговаривался о разделе Польши, выговаривая себе владетельное вассальное положение в Малой России вроде курфюста Браденбургского или герцога Курляндского. Великую Польшу и Западную Пруссию они назначали шведскому королю, а Малую Польшу, Мазовию, Литву и Галицию – Ракочию. На основании такого договора Хмельницкий в начале 1657 года отправил последнему на помощь против поляков отряд войска под начальством помянутого полковника Антона Ждановича. Таким образом выходило вопиющее противоречие: московский царь воевал со шведами и мирился с поляками, а его подданный, казацкий гетман, наоборот, продолжал воевать с поляками и находился в союзе со шведами. Но в Москве понимали, что, имея на шее внешнюю войну, нельзя круто обойтись с таким непослушным подданным, у которого в распоряжении находилось 60.000 испытанной боевой силы, и потому относились к нему осторожно. Царь посылает гетману жалование и мягко спрашивает его о причинах его поведения. Гетман по-прежнему ссылается на польское коварство, и в доказательство извещает, что От Яна Казимира приезжал к нему волынский каштелян Беневский и уговаривал перейти на сторону короля, причем уверял, что Виленский договор о выборе царя никогда не будет исполнен; с этим предложением приезжал к нему и посланник от цесаря. Умалчивая о том, что отвечал польскому королю очень любезным письмом, Хмельницкий в апреле чрез своего посланца Коробку уведомляет государя о новом коварстве ляхов: по известию, полученному от Молдавского господаря, они готовятся ударить на Украину в союзе с цесарем, Турецким султаном и Крымским ханом. Султану ляхи обещали за то отдать соседнюю с Молдавией часть Украины до Каменца-Подольского включительно. Вместе с сим уведомлением гетман просил милости царской для своего шестнадцатилетнего сына Юрия, которого, с согласия полковников, назначил своим преемником на гетманстве.

Богдан Хмельницкий еще не достиг полной старости: ему было лет 60 с небольшим. Но чрезвычайное напряжение физических и умственных сил за последние десять лет, а также неумеренное употребление горелки расстроили его крепкое здоровье; во время данных переговоров он уже очень хворал, не являлся более во главе казацких полков и не выезжал из своего Чигирина. Очевидно, его озабочивала мысль о будущем страстно любимой Украины и о судьбе собственной семьи. Безвременная смерть старшего сына Тимоша, по всем признакам, немало удручала старика, лишив его возможности оставить булаву надежному продолжателю своего рода и своего дела. Младший сын Юрий не был похож на старшего и не обещал казацких доблестей. Тем не менее, отец, очевидно, лелеявший мысль быть родоначальником собственной казацкой династии, сосредоточил теперь на нем свои надежды, старался дать ему приличное образование и еще при жизни своей хотел обеспечить за ним гетманскую булаву. Ему, конечно, не трудно было склонить казацкую старшину на предварительное избрание сына; но вслед затем открылось, что его доверенный помощник и самый близкий советник, войсковой писарь Иван Выговский уже интриговал в свою пользу и имел своих сторонников, между прочим, миргородского полковника Лесницкого, которые и не хотели дать своего согласия на избрание Юрия. Узнав о том, старый гетман сильно рассердился и едва не казнил Лесницкого; а Выговского велел приковать ничком к земле. Однако, мольбы и слезы любимого писаря тронули старика, и он простил его.

В апреле 1657 года царь отправил в Чигирин окольничего Фед. Вас. Бутурлина и дьяка В. Михайлова для разведывания о положении дел и для объяснений с гетманом. На Украине царских посланников встречали полковники и сотники и провожали их от города до города, от села до села. 23 мая они приехали в Гоголево; здесь их встретил Остафий Выговский, отец войскового писаря, с священниками, с крестами, иконами и хоругвями, и со своими двумя сыновьями, Даниилом и Константином. Проводив иконы и кресты в церковь, Остафий позвал окольничего и дьяка к себе на обед. Тут они начали расспрашивать о сношениях гетмана и Ракочия и посылке последнему на помощь Ждановича с войском. Словоохотливый хозяин рассказал историю с возвращением казацких посланцев с Виленского съезда и слезным донесением гетману об отдаче Украины назад ляхам. При сем Остафий особенно распространялся о том, что негодованию Хмельницкого и его намерению отступить от Москвы особенно воспротивились сыновья Выговского, писарь Иван и Данило, женатый на дочери гетмана Катерине. Рассказал и о договоре его с Ракочием, чему опять-таки будто всеми силами противился Иван Выговский. Гетман же ошалел и в болезни своей на всякого сердится, так что впору бежать от него; на его неправду и злодейство никакими мерами не угодишь. «Если бы не ты, да не матка, – будто бы говорил отцу писарь Иван Выговский, – то я бы давно с горя убежал от него к его царскому величеству или в иное государство». Тот же сын Иван, чтобы услужить царскому величеству, женился на православной шляхтянке, дочери Богдана Статкевича, имевшего маетности в Оршанском повете; а младший сын Константин женился на дочери Ивана Мещерского, и оба они хотят бить челом царю о маетностях. Итак, семья Выговских, предвидя близкий конец гетмана, явно пролагала пути к своему дальнейшему возвышению и обогащению и усиленно льстила Московскому правительству. 3 июня окольничий и дьяк приехали в Чигирин. За 10 верст их встретил миргородский полковник Григорий Лесницкий среди казацкого табора, и сообщил, что он назначен наказным гетманом и собирается в поход против крымского хана, который стоит недалеко со своей ордой; сообщил также, что казаки очень опечалены слухом о гневе на них царского величества, который «не весть за какие вины» хочет послать на них свою рать. Окольничий и дьяк отвечали, что подобные слухи распускаются недобрыми людьми для ссоры и советовали таким воровским, смутным речам не верить. За пять верст от Чигирина встречали их сын Богдана Юрий, писарь войсковой Выговский и есаул Ковалевский с отрядом конницы. Юрий, писарь и есаул сошли с коней и приветствовали окольничего с дьяком, вышедших из рыдванов, после чего все сели на коней и отправились в город. На другой день гетман прислал двух богато оседланных коней за царскими посланцами; но сам он не вышел к ним навстречу, а принял у себя в избе, по-видимому, лежа на постели, так как был очень слаб. После обычных приветствий от царского имени посланцы вручили гетману государеву грамоту и раздали подарки ему, писарю, есаулам и наличным полковникам; а затем просили гетмана выслушать о государских делах, о которых им наказано говорить. Богдан сослался на свою «велику скорбь» (болезнь), и сказал, что он велит выслушать их войсковому писарю. Но москвичи настаивали на точном исполнении своего наказа. Гетман отложил разговор о делах на то время, когда ему будет полегче; а между тем попросил гостей у него откушать. За обедом их потчевали жена гетмана Анна и дочь Катерина, бывшая за Данилом Выговским. Гетман тут же лежал на постели. Он велел налить себе серебряный кубок венгерского вина, встал, поддерживаемый другими, и выпил чащу за здоровье государя, проговорив многолетие ему, царице, всему царскому семейству, патриарху, боярам и христолюбивому воинству, после чего опять повалился на постель. После обеда Выговский и Ковалевский проводили московских гостей до господы, и тут еще от имени гетмана потчевали их винами венгерским и волошским. После того, за болезнию гетмана, переговоры с московскими посланниками начал вести писарь Выговский. Они настойчиво расспрашивали его, зачем гетман заключает союзы со шведским королем, Ракочием, Волошским и Мутьянским владетелями; а Выговский повторял все ту же историю, что вследствие Виленского договора и слухов о возвращении Украины под польское владычество старшины и все войско Запорожское очень опечалилось, и потому гетман начал ссылаться с соседями и заключать союзы, чтобы предупредить злохитрых поляков, которые могли бы соединиться с теми же соседями против войска Запорожского. Посланники конечно отрицали всякую возможность отдачи царем Украины назад ляхам. В дальнейших переговорах, как заместитель гетмана, принял участие его сын Юрий. Тогда посланцы, согласно с наказом, напомнили вкратце всю историю добровольного присоединения Малороссии к Москве и присягу казаков на верность царскому величеству, а потом совместную войну против поляков и государево жалованье, и упрекали гетмана за союз с царским неприятелем и еретиком, т. е. шведским королем. Юрий и Выговский передавали речи гетмана и приносили от него ответы. В заключение он позвал к себе посланных и тут лично повторил те же речи, т. е.: что с шведским королем у него дружба и приязнь давняя и шведские люди правдивые, что он верно служил его царскому величеству и удерживал крымского хана от нападения на Московские украйны, что примирением с поляками царь отдавал казаков в их руки; что слух есть, будто он даже послал им 20.000 рати на помощь против казаков, Шведов и Ракочия. Была еще спорная статья о московских воеводах и малороссийских доходах; гетман уверял, будто с В. В. Бутурлиным у него было условие, чтобы московским воеводам быть только в Киеве, а доходы с Малой России так незначительны, что едва хватит на кормы иноземных посланников И на разные войсковые потребы. Между прочим любопытны следующие слова: «Диво мне, что ему, великому государю его бояре ничего доброго не порадят; коруной польскою еще не обладали и о миру в совершение еще не привели, а с другим панством, с шведы, войну начали!» В это время на глазах у московских посланников в Чигирин приехали послы от шведского короля и от Ракочия и имели аудиенцию у гетмана 12 июня. Московские послы усердно разведывали, зачем те приехали; но им отвечали, что просто за подтверждением любви и дружбы. На следующий день Хмельницкий опять позвал к себе на обед московских гостей. Тут опять происходили счеты и взаимные притязания по поводу разных столкновений и недоразумений между казаками и московскими ратными людьми (отчасти уже приведенные выше), а также по поводу неудачной осады Гусятина и Львова, которых Хмельницкий очевидно щадил. Гетман хотя волновался и делал возражения, однако, постоянно повторял, что он не думает отступать от Московского царя и будет верно служить ему «и впредь, до кончины живота своего».

А кончина эта не замедлила: спустя месяц с небольшим, 27 июля казацкий батько в Чигирине отошел в вечность. Он был погребен в своем любимом Суботове.

 

 

Что же представляет собой Зиновий Богдан Хмельницкий как исторический деятель?

Потомство, более или менее, признавало его почти великим человеком. Однако, в последнее время слышатся несогласные мнения; указывают на его двоедушие и политическое коварство, вообще на неустойчивость в отношениях к Московскому подданству, в особенности на честолюбивые, своекорыстные и эгоистические стремления, на его гибельное пристрастие к спиртным напиткам и т. п. Все это до некоторой степени справедливо, и тем не менее Хмельницкий является в новые века самым крупным политическим представителем малорусской народности, совмещавшим в себе наиболее типичные черты этой народности в эпоху польского культурного влияния. Деятельность подобных людей, выдвинутых из народной среды условиями времени и собственными талантами, нельзя подводить под какую-либо определенную программу. Личные обстоятельства толкнули его на борьбу с польским игом, а общественные условия создали ему благодарную почву для этой борьбы; но нужны были необычайные изворотливость и энергия, чтобы умело воспользоваться обстоятельствами, справиться со всевозможными кознями, затруднениями и препятствиями, выяснить средства и цели, найти себе союзников и довести до конца свои начинания. В отношении к соседним народам и в приобретении союзников Хмельницкий обнаружил замечательные дипломатические способности; на полях битв он проявил большие военные дарования и личное мужество; наконец, воссоединением Малой России с Великой засвидетельствовал политическую прозорливость и присутствие сильного православно-национального чувства. Конечно, разрешение такого сложного вопроса, как малороссийский, не могло совершиться легко и скоро, без промахов и ошибок, без колебаний и уклонений в стороны. Что касается последних недоразумений и пререканий с Москвой, то здесь, во-первых, действовало различие или столкновение различных культур и общественной среды, а, во-вторых, едва ли не большая доля вины падает на недостаток политического искусства со стороны самого Московского правительства, и главное на крупный промах молодого малоопытного царя, поддавшегося льстивым польским обещаниям и пренебрегшего советами умудренного опытом казацкого гетмана.

Кроме дипломатических и военных дарований, Хмельницкий проявил и крупный организаторский талант. Нельзя сказать, чтобы он создал на Украине совсем новый гражданский порядок; но те сословные отношения, которые существовали при польском владычестве, в значительной степени видоизменились. Города остались при своем магдебургском праве; но поспольство освободилось от крепостного подчинения шляхте; а, помогавшее ей угнетать крестьян, еврейство почти исчезло с лица Украины или, по крайней мере, очень сократилось.

Главная организаторская деятельность Богдана, естественно, была направлена на военное или казацкое сословие. Он весьма умножил это сословие и широко распространил его по Малой России, так что число полков, вместо прежних шести, при нем постепенно возросло до 20. По обычаю они носили название по именам своих главных городов; а именно: на правой стороне Днепра были расположены Чигиринский, Каневский, Черкасский, Киевский, Корсунский, Белоцерковский, Уманский, Лисянский, Паволоцкий, Кальницкий и Овруцкий; а на левой Переяславский, Нежинский, Черниговский, Стародубский, Полтавский, Миргородский, Лубенский, Ирклеевский и Прилуцкий. Полк обнимал известную территорию, разделенную по сотням; полковник с есаулом, писарем, судьей жил в главном городе своего полка, а сотники в своих сотенных городах или местечках. Гетман всего Запорожского войска утвердил свою резиденцию в Чигирине; при нем находились: войсковой писарь, судья, обозный, есаулы и т. д. Кроме жалованья, шедшего из царской казны, войсковая и полковая старшина делилась земельными имениями, арендами и разного рода доходными статьями (мельницы, винокурение, пивоварение и т. п.). Хотя эта старшина была тогда не родовая, а выслуженная, однако, по естественному порядку вещей, она немедля начала стремиться к выделению из народа и образованию местной родовой знати по привычному ей образцу польской шляхты. Вместе с тем явилось поползновение закрепить за собой и жившее на ее землях поспольство, т. е. крестьянский труд. А гетман, по естественному ходу вещей, при всем демократическом характере казачества, сумел окружить свою особу почетом и обстановкой наподобие владетельных особ, хотя и вассального типа; так при нем явились некоторые зачатки владетельного двора и даже наемный отряд гвардии или телохранителей, частью из русских, а частью из сербов, татар и других народностей. Вместе с тем и свою гетманскую власть, благодаря постоянному военному времени, Хмельницкий поднял на такую ступень, до которой она прежде него никогда не достигала; он распоряжался урядами, давал жалованные грамоты, присвоил себе право смертной казни. Видим у него даже династические стремления, т. е. попытку утвердить гетманское достоинство за своим потомством. Одним словом, это был один из тех деятелей, которые производили важные перевороты и начинали новую эпоху в истории своего народа. Последующие события показали, что почва для создания единого целого из Малой Руси была неблагоприятная и что колебание Украины между двумя культурами и двумя притягательными центрами (Польшей и Москвой) только на время было сдержано личностью Богдана; а после него началось постепенное и гибельное раздвоение, началась так-наз. Руина[1].



[1] Акты Юж. и Зап. Рос. III. №№ 347–375, с перерывами. Тут жалобы на взаимные обиды и грабежи между казаками и московскими ратными людьми, сношения Москвы с Хмельницким. Между прочим, киевские полковник и войт без гетманского приказа не хотели отвести дворы и пашни для московских стрельцов, поселенных в Киеве с женами и детьми; а гетман не давал приказа, отговариваясь разными причинами (369). Союзный договор Ракочи с Хмельницким (361). Цесарская грамота в январе 1657 г. Богдану с предложением посредничества к его миру с Поляками (374). Т. IV. № 13. Тут любопытная жалоба Ив. Нечая царю в августе 1657 г. на обиды и насилия Черкасам от московских воевод, сидевших в Орше, Борисове, Мстиславле, Шклове, Копыси и Минске; между прочим им "чюприны режут, кнутами бьют и грабят". Особенно жалуется на грабежи и насилия от В. Б. Шереметева. В Т. III есть жалованные и распорядительные грамоты Хмельницкого на земельные имущества и льготы монастырям и разным лицам. Такие же грамоты его см. в Акт. Запад. Рос, V. №№ 25 – 49. Памятники, изд. Киевской комиссией для разбора древ, актов. Т. III. №№ XXX – XXXVI. Тут самостоятельные сношения Хмельницкого и Выговского с польскими сановниками и шляхтою и миссия королевского секретаря Казимира Беневского к Богдану, чтобы склонить его к воссоединению с Польшей. В начале 1657 года в Москву приезжал посланец гетмана Федор Коробка с политическими вестями и с поручением хлопотать о том, чтобы Богдан мог оставить гетманство сыну Юрию. (По ссылке Эйгорна, на стр. 100, на Арх. Мин. Юстиции Дела Малорос. приказа № 5832).

Кончину Богдана Грабянка относит к 15 августу; также и Самовидец обозначает ее днем Успения Пр. Богородицы. Но Выговский в письме к путивльскому воеводе Никите Зюзину указывает на 27 июля. (Акт. Юж. и Зап. Рос. IV. № 3. См. также Т. XI. Прибавление. № 2). Как это обыкновенно бывает по случаю смерти знаменитых людей, прошла молва, будто Хмельницкий погиб жертвою ляшского злодейства. Летопись Грабянки (153 – 154) рассказывает, что в Чигирин приехал некий "великородный юноша" и просил руки дочери Хмельницкого. Получив согласие, он на сговоре выпил за здоровье невесты из собственной фляги; а потом из ее же дал выпить и будущему тестю, подсыпав медленно действующего яду. Затем он уехал и конечно не вернулся. Восхваляя качества покойного гетмана, особенно его военные доблести, эта летопись между прочим указывает на простоту его образа жизни и на то, что в походах он одеянием своим не отличался от прочих казаков: "мнози многажды его воинским плащем покровенна между стражми от труда изнемогоша почивающа созерцаху". Это указание почти буквально сходится с вышеприведенным у Павла Алеппского.

В Актах Московского Государства, П. № 922, находим любопытный допрос, произведенный в августе 1656 года в Разряде бежавшему из турецкого плена Фильке Новокрещенову. Родом из Казанской области, Филька ушел из Москвы в Донские казаки. Под донским городом Черкасом азовские Турки взяли его в плен и продали одному цареградскому янычару, а последний перепродал паше Касым-бею на каторгу. Когда эта каторга плыла Белым (Мраморным) морем, русские полоняники, числом 12, побили турецких людей 35 человек. После того Филька ушел в Венецию, откуда с торговыми немецкими людьми попал на Мальту, потом во Флоренцию; затем побывал в Австрии, Венгрии, Польше, Галиции, пробрался в Киев, потом в Путивль. Отсюда воевода Зюзин прислал его в Москву. По его рассказам, он в Италии слышал, что папа просил царя помочь Полякам против Московского государя, и в Австрии видел сборы для того многих военных людей; а на Днестре в городе Журавне узнал, как многие Черкасы пишут гетману Сапеге, что не хотят быть под государевой высокой рукой, а хотят быть за польским королем, если большие паны велят им быть на своей прежней воле, да и гетман Хмельницкий, по словам Поляков, хочет быть за королем по-прежнему. А в Паволочи полковник Золотаренко сказывал ему, что гетман весной велел быть у себя на раде полковникам, сотникам и простым Черкасам, На этой раде гетман говорил, что хан Крымский зовет его со всем Запорожским войском быть за ним, за ханом. Будто при этом он сказал, что те Черкасы, которые захотят служить государю, будут ходить в лаптях и онучах; а если захотят служить Крымскому хану, то "учнут носить цветное платье, ходить в сафьяновых сапогах, ездить на добрых конях". Но полковники и сотники будто отвечали, что хотя бы и в лаптях будут ходить, а умрут все за государя; однако бедные Черкасы недовольны малым жалованием и хотят с Крымскими людьми идти на государевы украины. Поляки же во что бы ни стало хотят помириться со Шведами, чтобы идти на Московское государство и очищать свои города. "А Черкасы, которые по ту сторону реки Днепра, добра хотят Польше, и вести всякие к Полякам пишут; а которые Черкасы по эту сторону Днепра, добра хотят великому государю". Филька, будучи в Польше, сказывался "Черкашенином"; иначе его бы убили, потому сто Поляки государевым людям живота не дают, побивают. Относительно рады и разговоров Хмельницкого конечно слухи смешивали правду с небылицами; но особенно важно указание на то, что уже при Хмельницком ясно обозначилось раздвоение Украины на право- и лево-бережную: первая тянула к Польше, вторая к Москве; вообще московских людей Черкасы недолюбливают. Этими обстоятельствами в значительной степени объясняются последующие смуты на Украине и измены гетманов, которые легко находили себе поддержку и сами увлекались антимосковскими течениями. Кроме того, из подобных расспросов в Москве могли бы составить себе хотя приблизительно верное представление о положении дел и направлении умов в Малороссии и Польше; тем виновнее является царское увлечение призраком Польской короны – увлечение, не внимавшее предостережениям такого сведущего политика, как Богдан, и поддерживаемое такими хотя и умными, но страдавшими самомнением и политической близорукостью людьми, каковы Никон и Ордин-Нащокин.