Самым крупным произведением Лермонтова был роман «Герой нашего времени» (см его полный текст, краткое содержание и анализ). Как показывает само его заглавие, Лермонтов изобразил в этом произведении типичный образ, характеризующий современное ему поколение. Мы знаем, как невысоко ценил поэт это поколение («Печально я гляжу…»), – на такой же точке зрения стоит он и в своем романе. В «предисловии» Лермонтов говорит, что его герой – «портрет, составленный из пороков» людей того времени «в полном их развитии». [См. также статьи Образ Печорина в романе «Герой нашего времени», Печорин и женщины.]

Впрочем, Лермонтов торопится сказать, что, говоря о недостатках своего времени, не берется читать современникам нравоучений – он просто рисует «историю души» «современного человека, каким он его понимает и, к его и несчастью других, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить – это уж Бог знает»!

 

Лермонтов. Герой нашего времени. Бэла, Максим Максимыч, Тамань. Художественный фильм

 

Итак, героя своего автор не идеализирует: как Пушкин казнит своего Алеко, в «Цыганах», – так и Лермонтов в своем Печорине сводит с пьедестала образ разочарованного байрониста, – образ, когда-то близкий его сердцу.

Печорин не раз в своих записках и в беседах говорит о себе. Он рассказывает, как разочарования преследовали его с детства:

«Все читали на моём лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца; они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой».

Он сделался «нравственным калекой» потому, что его «исковеркали» люди; они не поняли его, когда он был ребенком, когда сделался юношей и взрослым... Они навязали его душе двойственность, – и он стал жить двумя половинами жизни, – одной показной, для людей, другой – для себя.

«У меня несчастный характер, – говорит Печорин. – Воспитание ли меня создало таким, Бог ли так меня создал – не знаю».

Эти слова несколько дополняют вышеприведенные его слова относительно того, что люди испортили его душу; конечно, и душа у него от природы была особенная, а люди не сумели и не пожелали с ней обходиться бережно и любовно. Печорин – «странный человек»; это говорят и Максим Максимыч, и княжна Мери, – ему удивляются Вернер, Грушницкий, натуры с ним родственные, его совершенно не понимают люди попроще, вроде княгини, матери Мери. Словом, он из разряда тех модных в свое время, романтических героев. Со всеми пороками и достоинствами его, кажется, знает одна только Вера. (См. статью Печорин и женщины.)

 

Лермонтов. Герой нашего времени. Княжна Мери. Художественный фильм, 1955

 

Оскорбляемый пошлостью и недоверием людей, Печорин замкнулся в себе; он презирает людей и не может жить их интересами, – он все испытал: как Онегин, он наслаждался и суетными радостями света, и любовью многочисленных поклонниц. Занимался он и книгами, искал сильных впечатлений на войне, – но признал, что все это вздор, – и «под чеченскими пулями» так же скучно, как за книгами Он думал заполнить свою жизнь любовью к Бэле, но, как Алеко ошибся в Земфире, – так и он не сумел жить одной жизнью с первобытной женщиной, неиспорченной культурой.

«Глупец я или злодей, не  знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, – говорит он, – может быть больше,  нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце  ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к  наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно  средство: путешествовать».

В этих, словах обрисовывается во всю величину незаурядный человек, с сильной душой, но без возможности к чему-нибудь применить свои способности. Жизнь мелка и ничтожна, а сил в его душе много; смысл их неясен, так как некуда их приложить. Печорин – это тот же Демон, которому спутали его широкие, свободные крылья и облачили его в армейский мундир. Если в настроениях Демона выразились главные черты души Лермонтова – его внутренний мир, то в образе Печорина изобразил он себя в сфере той пошлой действительности, которая свинцом пригнетала его к земле, к людям… Недаром Лермонтова-Печорина тянет к звездам, – не раз он восторгается ночным небом, – недаром только свободная природа ему дорога здесь, на земле...

«Тоненький, беленький», но крепко сложенный, одетый, как «денди», со всеми манерами аристократа, с холёными руками, – он производил странное впечатление: в нем сила соединялась с какой-то нервическою слабостью». На его бледном благородном лбу – следы преждевременных морщин. Его красивые глаза «не смеялись, когда он смеялся». – «Это признак или злого нрава, или глубокой, постоянной грусти». В этих глазах «не было отражения жара душевного, или играющего воображения, – то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый». В этом описании Лермонтов заимствовал кое-какие черты из своей собственной внешности.

С презрением относясь к людям, и их мнениям, Печорин, однако, всегда, в силу привычки, – ломался. Лермонтов рассказывает, что даже он «сидел, как сидит Бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах, после утомительного бала».

Приучив себя не уважать других, не считаться с чужим миром, – он весь мир приносит в жертву своему эгоизму. Когда Максим Максимыч пытается задеть совесть Печорина осторожными намеками на безнравственность похищения Бэлы, Печорин спокойно отвечает вопросом: «да когда она мне нравится?» Он без сожаления «казнит» Грушницкого не столько за его подлость, сколько за то, что он, Грушницкий, осмелился попробовать одурачить его, Печорина!.. Самолюбие было возмущено. Чтобы потешиться над Грушницким («без дураков было бы на свете очень скучно!»), он увлекает княжну Мери; холодный эгоист, он, в угоду своему желанию «развлечься», вносит целую драму в сердце Мери. Он губит репутацию Веры и её семейное счастье все из того же безмерного эгоизма.

«Какое дело мне до радостей и бедствий человеческих!» – восклицает он. Но не одно холодное равнодушие вызывает у него эти слова. Хотя он и говорит, что «печальное – смешно, смешное – грустно, а, вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя» – это только фраза: Печорин не равнодушен к людям, – он им мстит, зло и беспощадно.

Он признает за собой и «мелкие слабости, и дурные страсти». Он готов свою власть над женщинами объяснять тем, что «зло привлекательно». Он сам находит в душе своей «скверное, но непобедимое чувство», – и он объясняет нам это чувство в словах:

«Есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца, его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить по дороге: авось, кто-нибудь поднимет!»

Он сам осознает в себе наличность чуть ли не всех «семи смертных грехов»: у него «ненасытная жадность», которая все поглощает, которая на страдания и радости других смотрит только, как на пищу, поддерживающую душевные силы. У него бешеное честолюбие, жажда власти. «Счастье» – он видит в «насыщенной гордости». «Зло порождает зло: первое страдание дает понятие об удовольствии мучить другого» – говорит княжна Мери и, полушутя, полусерьезно, высказывает ему, что он – «хуже убийцы». Он сам признается, что «есть минуты», когда он понимает «Вампира»[1].Все это свидетельствует, что совершенного «равнодушия» к людям у Печорина нет. Как у «Демона», у него большой запас злобы, – и он может это зло делать то «равнодушно», то со страстью (чувства Демона при виде ангела).

«Я люблю врагов, – говорит Печорин, – хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда на страже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерение, разрушать заговоры, притворяться обманутым и вдруг, одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание из хитростей и замыслов – вот, что я называю жизнью».

Конечно, это опять «фраза»: не вся жизнь Печорина ушла на такую борьбу с пошлыми людьми, в нем есть мир лучший, который часто заставляет его осуждать самого себя. Порою он «грустит», сознавая, что разыгрывает «жалкую роль палача, или предателя». Он презирает себя», – он тяготится пустотой своей души.

«Зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные[2]. Но я не угадал этого назначения, – я увлекся приманками страстей, пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений – лучший цвет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы. Как орудие казни я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления. Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил; я любил для себя, для собственного удовольствия; я удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их нежность, их радости и страдания – и никогда не мог насытиться». В результате – «удвоенный голод и отчаяние».

«Я, как матрос, – говорит он, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там, на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус». (Ср. стихотворение Лермонтова «Парус»).

Он тяготится жизнью, готов умереть и не боится смерти, и если не договаривается до самоубийства, то потому только, что еще «живет из любопытства», в поисках души, которая бы его поняла: «может быть, я завтра умру! И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно!»

 

Ссылки на другие статьи о биографии и произведениях Лермонтова – см. ниже, в блоке «Ещё по теме...»

 



[1] Отчасти справедливо указывает Белинский, что «преувеличения» и «противоречия Печорина», даже его страсть к «позе» и «фразе» зависят, в значительной степени, от его молодости: «Печорин еще рано почел себя допившим до дна чашу жизни, тогда как он еще не сдул порядочно её шипящей пены... Повторяем, он ещё не знает самого себя, и если не должно ему верить, когда он оправдывает себя, то еще менее должно ему верить, когда он обвиняет себя, или приписывает себе разные нечеловеческие свойства и пороки. Но винить ли его за это? – Вините, если в глазах ваших юноша виноват тем, что он – молод, а старец – тем, что он стар!»

[2] Белинский особенно высоко ставит в Печорине ту силу духа, которая позволяет ему открыто признавать свои недостатки и пороки. Обращаясь к читателям, Белинский говорит: «Вы предаете его анафеме не за пороки, – в вас их больше, и в вас они чернее и позорнее, - но за ту смелую свободу, за ту желчную откровенность, с которой он говорит о них…». В нем нет лицемерия, у него «благородная привычка смотреть действительности прямо в глаза». «В этом человеке, – продолжает критик, – есть сила духа и могущество воли, которых в вас нет; в самых пороках его проблескивает что-то великое, как молния в черных тучах, и он прекрасен, полон поэзии даже и в те минуты, когда человеческое чувство восстанет на него... Ему другое назначение, другой путь, чем вам. Его страсти — бури, очищающие сферу духа; его заблуждения, как ни страшны они, острые болезни в молодом теле, укрепляющие его на долгую и здоровую жизнь».