Русский символизм – часть общекультурного подъема, изменившего лицо российской цивилизации между 1890 и 1910 гг. Это было одновременно эстетическое и мистическое движение: оно подняло уровень поэтического мастерства и было объединено таинственно-религиозным отношением к миру, выраженном в самом слове символизм. Название школы было заимствовано у французской школы символистов, хотя мало кто из русских символистов был знаком с произведениями своих французских крестных отцов. Эдгар По, несомненно, повлиял на них сильнее и глубже, чем кто бы то ни было из французских поэтов.

 

Серебряный век русской поэзии. Символизм. Акмеизм. Футуризм. Видеоурок

 

Главное различие между французскими и русскими символистами в том, что для французов символизм был всего лишь новой формой поэтического выражения, а русские сделали его еще и философией. Они увидели вселенную как систему символов. Для них вещи имели не только реальный смысл, но и как отражение чего-то потустороннего. Известный сонет Бодлера Correspondances (Соответствия) с его словами «des forêts de symboles» («леса символов») считался наиболее законченным выражением этого метафизического отношения к действительности, а строчка «les parfums, les couleurs et les sons se répondent» («перекликаются звук, запах, форма, цвет…») стала у русских символистов любимым лозунгом. Еще они любили строки из последней сцены Фауста: «Alles Vergangliche ist nur ein Gleichniss» («все преходящее только подобье»). Представление о мире как о «лесе символов» придавало всей школе русской поэтической школе отчетливо метафизический и мистический характер. Единственное различие между отдельными поэтами состояло в степени важности, которую они придавали мистической философии: для некоторых (например, для Брюсова) символизм был прежде всего формой искусства, а «лес символов» – материалом для его постройки. Но для других (Вячеслав Иванов, Блок и Белый) важнее всего было сделать символизм метафизической и мистической философией, а поэзию служанкой этой «теургии». Различие между поэтами обострилось около 1910 года и стало одной из причин распада этой школы.

Символисты очень различаются по стилю, но у них и много общего. Во-первых, они всегда крайне серьезны и торжественны. Про что бы ни говорил русский символист, он всегда говорит sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности). Поэт предстает перед профанами как жрец эзотерического культа. Вся жизнь его ритуализирована. У Сологуба и Блока ритуальная торжественность несколько снимается острым и горьким чувством «метафизической иронии», но только у Белого она уступает место настоящему и неотразимому чувству юмора. От торжественности происходит пристрастие к «высоким словам». «Тайна», «бездна» и т. д. – знакомые еще по Мережковскому, становятся самыми употребительными словами в словаре символистов.

Другая общая черта – значение, придаваемое эмоциональной ценности самих звуков. Подобно Малларме, русские символисты старались приблизить искусство поэзии к искусству музыки. В их творчестве логическая ценность слов отчасти стиралась; слова – особенно эпитеты – употреблялись не столько ради их прямого значения, сколько ради их формы и звучания, становясь лишь «фонетическими жестами». Это частичное подчинение смысла звуку и использование слов как символов производило общее впечатление темноты, которую читатели долго считали неизбежной чертой «декадентской» поэзии.

Сначала символизм был «западническим», поскольку главной его задачей было поднять уровень поэтического мастерства и ввести новые формы поэтического выражения – а это легче всего было сделать, учась на иностранных примерах. «Иностранный» элемент навсегда остался одной из составляющих символизма, но у него была и «славянофильская» душа. Развитие символизма шло от иностранных образцов обратно к национальной традиции. Большую роль в этой эволюции сыграл Достоевский – символисты были глубоко захвачены общей для своего времени «достоевщиной». Чуть ли не каждый символист находился под влиянием индивидуализма и трагической концепции жизни, свойственной великому писателю. Но кроме того, символисты играли ту же роль в «открытии» и переоценке русской литературы, какую Дягилев и Бенуа играли в русском искусстве. Они вернули к жизни многих забытых, полузабытых или недооцененных писателей и влили свежую кровь в понимание русских классиков. Они освободили классику от глянца, наложенного на нее авторами учебников, и от интеллигентских общих мест. Хотя они иногда сами затемняли ее лаком своих мистических интерпретаций, но все-таки замечательно справились со своей задачей, представив прошлое русской литературы в новом и неожиданном свете.

Несмотря на свою манерность и известную ограниченность, символисты были очень талантливы и очень много внимания уделяли мастерству – отчего они и занимают такое большое место в истории русской литературы. Их стиль может не нравиться, но нельзя не признать, что они оживили русскую поэзию, вывели ее из состояния безнадежной прострации и положили начало серебряному веку русской поэзии, уступающему лишь её золотому веку – эпохе Пушкина.

Первые слабые симптомы нового движения проявились около 1890 г. в произведениях двух поэтов, начавших с зауряднейших гражданских стихов, – Минского и Мережковского. Но помимо большего интереса к метафизике, вкуса к метафоре и (у Мережковского) чуть более высокого уровня техники, их творения мало отличались от общего направления поэзии восьмидесятников и особой ценности не имели. Бальмонт и Брюсов – вот кто были настоящие зачинатели, которые тараном пошли на обывательскую тупость, – и когда они выиграли битву, те же обыватели признали их величайшими поэтами века. Бальмонт и Брюсов появились в печати в одном и том же году (у Бальмонта вышел сборник Под северным небом, у Брюсова стихи в альманахе Русские символисты) – в 1894 г. – последнем году царствования Александра III.