В 1841 году Гоголь приезжает в Россию печатать первый том «Мертвых душ» (см. их полный текст и краткое содержание). На родине ему тяжело. «Меня томит и душит все, и самый воздух», – говорит он. Летом 1842 года он снова покидает Россию, на этот раз на целых шесть лет. В конце этого же года он подготавливает к печати полное собрание своих сочинений. Этой датой замыкается последний литературный период его жизни. Остальные десять лет он медленно и неуклонно уходит от литературы.

 

Гоголь. Мертвые души. Лектор - Дмитрий Бак

 

В «Авторской исповеди» Гоголь сообщает, что Пушкин советовал ему написать большой роман и дал сюжет: какой-то ловкий проходимец скупает крепостных, уже умерших, но по бумагам числящихся еще живыми; затем закладывает их в ломбард и таким способом приобретает крупный капитал. Гоголь начинал писать без определенного плана, увлекшись возможностью постранствовать со своим героем по всей России, изобразить множество забавных лиц и смешных явлений.

Первоначально «Мертвые души» представлялись ему романом приключений вроде «Дон Кихота» Сервантеса или «Жиль Блаза» Лесажа. Но под влиянием духовного перелома, происшедшего в нем во время работы над этим произведением, характер романа постепенно стал меняться. Из авантюрной повести «Мертвые души» превращаются в громадную поэму в трех томах, в русскую «Божественную комедию», первая часть которой должна соответствовать «Аду», вторая – «Чистилищу» и третья – «Раю». Сначала – темные явления русской жизни, пошлые, тупые, порочные «мертвые души». Потом постепенное наступление рассвета: в отрывках незаконченного второго тома встречаются уже лица «добродетельные»: идеальный хозяин Костанжогло, идеальная девушка Уленька, мудрый старец Муразов, проповедующий о «благоустройстве душевного имущества». Наконец, в задуманном, но не написанном третьем томе – полное торжество света.

Гоголь пламенно верил в духовную красоту России, в нравственные сокровища русского народа – и его терзали упреки критиков, утверждавших, что он способен изображать только низменное и уродливое. Как жаждал он возвеличить свою родину. Но трагедия его заключалась в том, что ему бы дан великий сатирический талант, гениальное умение подмечать все смешное и пошлое в жизни и полная неспособность создавать «идеальные образы» – А между тем он смотрел на свой труд как на религиозно-общественное служение, хотел не развлекать и смешить читателя, а поучать его и обращать к Богу. От этого внутреннего конфликта Гоголь погиб, так и не закончив своей поэмы.

В первом томе «Мертвых душ» Павел Иванович Чичиков, человек весьма благопристойной наружности и отъявленный плут, приезжает в губернский городок, очаровывает губернатора, полицмейстера, прокурора и все губернское общество, встречается с самыми крупными помещиками и затем посещает их имения. Мы знакомимся с «типами» помещиков, изображенными так ярко, с такой жизненной силой, что фамилии их давно стали нарицательными. Сладкий до приторности Манилов, давший своим сыновьям имена Фемистоклюса и Алкида и умильно шепчущий жене: «Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек». Дубинноголовая, скаредная хозяйка Коробочка, смертельно перепуганная тем, что продешевила мертвые души. Ноздрев, молодец с румяными щеками и черными как смоль бакенбардами, кутила, враль, хвастун, шулер и скандалист, вечно что-то продающий, меняющий, покупающий. Собакевич, похожий «на средней величины медведя», прижимистый и хитрый, кулак – хозяин, выторговывающий гроши на каждой мертвой душе и подсовывающий Чичикову вместо мужика бабу «Елизавет Воробей». Скупец Плюшкин, в халате, похожем на женский капот, с четырьмя полами, болтающимися сзади, помещик, обкрадывающий собственных крестьян и живущий в каком-то складе пыльной рухляди; сам Чичиков, охваченный страстью наживы, совершающий мошенничества и подлости ради мечты о богатой жизни; его лакей Петрушка, носящий повсюду за собой особый запах и читающий ради приятного процесса чтения, и кучер Селифан, философствующий в пьяном виде и горько укоряющий своих коварных лошадей. Все эти фигуры, неправдоподобные, почти карикатурные, полны своей собственной, жуткой жизни.

Фантазия Гоголя, создающая живых людей, мало считается с действительностью. У него особый «фантастический реализм», это – не правдоподобие, а полная убедительность и самостоятельность художественного вымысла. Было бы нелепо по «Мертвым душам» судить о николаевской России. Мир Гоголя управляется своими законами, и его маски кажутся живее настоящих людей.

Когда автор «Мертвых душ» читал первые главы поэмы Пушкину, тот сначала смеялся, потом «начал понемногу становиться все сумрачнее и сумрачнее, и наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия"». «Меня это изумило, – прибавляет Гоголь. – Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это – карикатура и моя собственная выдумка».

Первый том «Мертвых душ» заканчивается поспешным отъездом Чичикова из губернского города, благодаря Ноздреву и Коробочке там распространяются слухи о его покупке мертвых душ. Город охвачен вихрем сплетен. Чичикова считают разбойником, шпионом, капитаном Копейкиным и даже Наполеоном.

В сохранившихся главах второго тома странствия Чичикова продолжаются; появляются новь «типы»: толстяк-обжора Петр Петрович Петух, бравый вояка генерал Бетрищев, ленивый и мечтательный «байбак» и «коптитель неба» Тентетников. Юмор автора заметно ослабевает, творческие силы его убывают. Художника часто заслоняет моралист-проповедник. Неудовлетворенный своим трудом, Гоголь перед смертью сжег второй том.

Словесная ткань «Мертвых душ» необычайно сложна. Гоголь издевается над романтическими «красотами слога» и стремится к точности и детальной записи действительных фактов. Он пересчитывает все пуговицы на платье своих героев, все прыщики на их лицах. Ничего не пропустит он – ни одного жеста, ни одной гримасы, ни одного подмигивания или покашливания. В этой нарочитой торжественности изображения мелочей, в этом пафосе возвеличения ничтожества – его беспощадная ирония. Гоголь уничтожает своих героев смехом: Чичиков надевает свой фрак «брусничного цвета с искрой» – и клеймо пошлости уже навсегда ложится на его образ. Ирония и «натуральная живопись» превращают людей в манекены, вечно повторяющие все те же механические жесты; жизнь Умерщвлена и разъята на бесчисленное множество бессмысленных мелочей. Воистину страшное царство «мертвых душ»!

И вот внезапно, неожиданно в этот затхлый и душный мир влетает свежий ветер. Насмешливый прозаик уступает место восторженному поэту; прерывается педантически – подробное описание пошлых лиц и убогих вещей и разливается поток вдохновенной лирики. Автор умиленно вспоминает свою юность, взволнованно говорит о великом назначении писателя и с исступленной любовью простирает руки к родине. На фоне холодной насмешки и злой сатиры эти лирические взлеты поражают своей огненной поэзией.

Чичиков в своей бричке выехал из города NN, тоскливо и уныло потянулись по сторонам дороги «версты, станционные смотрители, колодцы, обозы серые деревни с самоварами, городишки, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные…». Перечисление это напоминает не столько описание пейзажа, сколько инвентарь какой-то убогой рухляди… и вдруг Гоголь обращается к России:

«Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу!.. Открыто – пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря и до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! Чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И еще полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онемела мысль перед твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи… у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..»