По словам Толстого, в душевном складе Каратаева (см. статью Образ Платона Каратаева в «Войне и мире») было много «благообразия»: «в его речи события, самые простые, получали характер торжественного благообразия... Он любил слушать сказки... Но больше всего любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали». «В рассказе его о том, как он попал в солдаты, что спасло от солдатчины его брата, есть что-то евангельское», – говорит критик Овсянико-Куликовский.

 

Лев Толстой. Война и мир. Главные герои и темы романа

 

«Не один Толстой открывал в своем народе евангельское. Великое историческое и общечеловеческое значение Евангелия на том и основано, что в каждом народе есть нечто ему сродни. Если бы в Платоне Каратаеве не было, кроме этой черты (сочетания мужицкого с евангельским), еще и других важных черт, то он был бы очень широким общечеловеческим типом, объемлющим соответственные стороны духа у разных народов. Он был бы во всемирной литературе тем, чем, по словам Толстого, он был и навсегда остался для Пьера Безухова – «вечным олицетворением духа простоты и правды». На самом деле, этого нет. Толстой на этот раз сузил образ, сделав Каратаева типом специально-русским, национальным». (Овсянико-Куликовский).

Характерной русской чертой в Каратаеве было, по мнению Толстого, – смирение бессознательное, органически-прирожденное, которое, как любовь к людям, не было у него результатом сознательной «борьбы» с гордыней. Толстой называет Каратаева «олицетворением всего русского, доброго и круглого», – «непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды», – и вся жизнь, все миросозерцание Каратаева полно выражаются в этих словах. В его «смирении» – кроется разгадка основ национального нашего русского миросозерцания, – которое можно определить словами проф. Овсянико-Куликовского: – «наш умеренный (сравнительно с восточным, азиатским) фатализм и наш неумеренный (сравнительно с западноевропейским) оптимизм.

 

«Рок головы ищет» – говорит Каратаев. – «А мы все судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь – надулась, а вытащишь – ничего нет!»

 

Фатализм и оптимизм Каратаева слышится также в рассказе его о том, как он попал в солдаты, и как это оказалось «к лучшему»; эти же черты освещают его рассказ о купце, по судебной ошибке сосланном на каторгу... Каратаев вечно благодушен, – не беспокоится о будущем, без страха готов умереть и со всем примиряется легко.

 

Ложась спать, говорил он: «положи, Господи, камушком, подними калачиком», а, просыпаясь, повторял: «лёг – свернулся, встал – встряхнулся».

 

Так проходит вся жизнь его, ровная, беспорывная, безличная, крепкая тем внутренним укладом мыслей и чувств, которые определены его неразрывностью с «общим» – крестьянским и русским. Целостность, нетронутость его души выражены тем словом «круглый» которым Толстой не раз его определяет.

 

 

К национальным свойствам, воплощенным в образе Каратаева, относится также его «простота и правда»... Это тоже не «добродетели», а «свойства» русского народа, – вернее, даже «свойство», так как, оба эти понятия, в сущности, представляют собою одно целое, неделимое качество. В круг понятий, которые охватываются понятием «простота», видят: «простодушие», «добродушие», «искренность», «наивность», наконец, «добродушная глупость», – в круг понятий, заключенных в слове «правда», входят: «объективная истина», «субъективная правдивость», «нравственная правда» (справедливость отношений). Уж из этого перечня видно, как один круг понятий («простота»), входит в другой («правда»). Вот почему –

«как самый термин «простота и правда»[1] есть явление лингвистически-национальное и непереводим на другие языки (подобно греческому «калокагатия»), так и художественные образы, ему отвечающие, суть образы, специально русские, национальные и часто, целиком, или в некоторых отношениях, остаются непонятными для иностранца» (Овсянико-Куликовский).

Таков сложный образ простого мужичка Каратаева, который лишь эпизодическим лицом появляется в романе, но играет огромную роль в истории самосознания Пьера. Показав в его лице, как русский народ мыслит и чувствует, перенося бремя жизни, указав, какая сила душевная кроется в простом народе, Л. Толстой приводит своего колеблющегося, оторванного от родины, интеллигента Пьера опять к народной жизни, включает его в «круглое», «цельное», представляющее собою жизнь всего русского народа[2].

 

См. также статью Платон Каратаев – взгляды на жизнь. Ссылки на другие материалы по творчеству Л. Н. Толстого – см. ниже в блоке «Ещё по теме…»



[1] Одним из крайних выражений этого национального свойства является в народной поэзии образ Иванушки-Дурачка, в котором «простота» доведена до глупости, хотя только кажущейся, а «правда» – до высшей нравственной правды. Другим представителем того же типа, только в иной постановке служит нам эпический богатырь – Илья Муромец, в котором «простота» развита до прямодушия, искренности, бесхитростности, а «правда» – до известных понятий о долге, призвании, чести идр.» (Овсянико-Куликовский).

[2] Жизнь всякого человека и целого народа всегда находится в движении, и потому основания народной психологии – тоже – величины «переменные». Если Каратаев так близок во многих отношениях к тургеневским мужикам (Касьян, Лукерья, Сучок и др.), – это, конечно, доказывает, что в своем герое Толстой, действительно уловил то характерное, что было основой русской народной души в середине XIX столетия.

 

Уважаемые гости! Если вам понравился наш проект, вы можете поддержать его небольшой суммой денег через расположенную ниже форму. Ваше пожертвование позволит нам перевести сайт на более качественный сервер и привлечь одного-двух сотрудников для более быстрого размещения имеющейся у нас массы исторических, философских и литературных материалов. Просьба делать переводы через карту, а не Яндекс-деньги.